Охотник стрельнул в воздух, заставив окружавших его людей закрыть руками головы. Следящая дробь должна была достаться дикому зверю, но то ли сегодня луна была не милостива, то ли цыганский медведь был заговорённый — да только не попал он ни разочка.

Побросав топоры и палки, Выльцы припустили обратно в деревню.

Андрон, в пылу схватки оказавшийся на противоположной стороне, понял: вот его единственный шанс незаметно остаться здесь и перекинуться с цыганкой парой слов. Воспользовавшись суматохой, он ловко влез на ближайшее дерево. Дрожащей рукой перекрестился, удерживая равновесие. Вдали, в клубах дорожной пыли виднелись спины и мелькавшие пятки его боевых товарищей.

Неизвестно, сколько бы он там просидел, если бы бархатный голос не позвал его с земли.

— Эй, гаджо, слезай. Мануш загнал медведя.

Яркая красавица сквозь смех наблюдала, как парень неуклюже спускается вниз.

— Почему со своими не ушёл? Так сильно напугался? — Она выпустила густое дымное облачко.

Андрон почуял, как под насмешливым взглядом чёрных глаз стыдливо горят уши и щёки. — И вовсе нет, — буркнул он. — Я, может, от тебя уходить не хотел.

Красотка вновь рассмеялась, на этот раз мелодично и ласково. — А зачем я тебе? На житьё погадать решил али судьбу испытать?

— Бабам гадай. — Ощетинился Андрон. — Я во всё это не верю.

— А во что веришь? — В агатовом взоре полыхнуло настоящее колдовское пламя.

— В Бога верю, Спасителя нашего. — Андрон вынул из-за пазухи медный крестик, поцеловал и спрятал обратно.

— Мишто... — Загадочно протянула цыганка, всласть затянувшись трубкой. — Как звать тебя, человек Божий?

— Андрон.

— Ну вот что, яхонт. Коли хочешь любви горячей, прокатись со мной на моём жеребце. Сдюжишь — век твоя буду.

Настала очередь Андрона смеяться. — Скажешь тоже. Я тебя так прокачу, на всю жизнь запомнишь!

— Э нет, золотой, править я буду. — Покачала головой цыганка и, зажав зубами трубку, звонко хлопнула в ладоши. — Мишто!

Затем развернулась лицом к лагерю. — Цагар, седлай вороного, кататься хочу!

— Моё имя спросила, а сама не назвалась. — Посетовал Андрон точёной женской спине.

Цыганка обернулась, лукаво прищурилась. — Для тебя Шакия буду. Бирюза, по-вашему.

Пока запрягали лошадь, Андрон блаженно смотрел вдаль, на уже едва различимые тёмные точки его односельчан, возвращавшихся домой, и ни о чём не жалел.

Одной из этих точек был Василий Федотович, сжимавший в руке кольцо Марьи и разъедаемый тоской о том, что ничего путного у цыган они не выведали. Вот и сейчас в опустевшем доме он горевал за рюмкой горькой о судьбе единственной дочери.