Стоп! — В лицо бросился запах свежескошенной травы. Рябая Аграфена возвращалась через поле от реки, натужно неся на шее коромысло. Женщина не заметила, как налетевший ветерок зашатал деревянные вёдра, а в сером зеркале воды появилась Марья.

Чудно было здесь. Маленькое ведёрко обступало её, как высокая башня, с недосягаемым чистым небом.

Аграфена плюхнула вёдра на крыльце, и сама пошла в сени. Марья спешно порхнула в придорожную лужу. Поморщилась и решила, что так путешествовать она боле не будет. Вода здесь была мутной и неприятной даже для духа.

Но другого выбора не было, потому как её родной дом притаился в самом конце улицы. Встречные люди не замечали чертовщины, творящейся в ямах и ухабах, наполненных дождевой водой. Неоднократно мир Марьи шатался и летел, растревоженный колёсами проезжавших мимо телег или мордой бродячего пса, решившего утолить жажду.

Сдаваться девушка не собиралась, ей очень хотелось увидеть отца, хотя бы одним глазком.

Шмыгнув в бочку у дома, Марья замерла, прислушалась. В доме шла обыкновенная бытовая возня — к обеду накрывали на стол.

Из избы показалась Феклуша, не глядя зачерпнула ковшом воды вместе с Марьей и зашла в сени.

Василий Федотович, мрачнее тучи, стоял на коленях перед иконами. Седая голова мелко подрагивала.

Безмолвное сердце Марьи не дрогнуло, но удушливая тоска мигом протянула свои щупальца, обвивая грудь девушки.

Отец горевал. Марья знала, видела это по блестевшим от слёз глазам, тёмным впалым щекам, по неопрятной бороде.

Он выглядел так же, как двадцать лет назад, когда умерла мама. А теперь жизнь лишила его единственной дочери.

Феклуша обошла стол, склонилась к мужчине, обнимая, и уткнулась слабым подбородком в его редкие кудри.

— Встал бы, поел, Васенька. Какой час уж молишься, щи-то вона почти остыли.

Рука мужчины, сложенная в троеперстие, замерла напротив лба.

— Щи? — Страшным шёпотом произнёс он, на скулах выступили желваки.

Одним могучим движением староста сбросил с плеч женские руки.

— Шла бы ты, Фёкла, домой к себе. По добру, по-здорову. Последнюю радость сам у себя отнял, а ты — щи...

Феклуша попятилась, сорвав заткнутую за пояс тряпку, принялась обиженно протирать стол.

Марья смотрела на эту сцену, чувствуя новую трещину в каменном сердце. Боль отца была осязаемой, она заполняла каждый угол избы, клонила огонёк лампады, звенела в пустой нетронутой посуде на столе.

Невыносимо!

Марья вновь крутанула кольцо Лютояра, вглядываясь в мельтешение образов и возможных путей.

Отца она давно простила. Он как никто другой желал ей счастья с надёжным человеком. Но о нём теперь есть кому позаботиться. Первая боль стихнет, и он научится жить сызнова, лелея в душе светлую грусть. Так было с мамой, так будет и сейчас.