На следующую ночь дежурила сама Чистозвана. Как назло, спать хотелось неимоверно. Хотя, возможно, лесной воздух сыграл свою убаюкивающую роль. Запах хвои, прелых листьев, зарождающейся травы, лёгкий весенний ветерок — всё навевало чувство покоя. В лесном домишке Чистозвана могла промыкаться всю ночь, хотя в веси в последнее время вообще не спалось. А лес всё же дарил ощущение безмятежности. Ночью здесь было страшно и неестественно тихо. Утром Чистозвана чувствовала себя на удивление бодрой, словно проспала целую ночь. Она любовалась бутонами первоцветов, которые цвели в лесных проталинах намного раньше, чем в граде. Золотые, как молодой месяц, белые, как речная пена, фиолетовые, как глаза Чистозваны, цветы приветствовали путниц своим многообразием и простым пригожеством. Рыжая земля чередовалась со снежными сугробами, кроны деревьев были голыми, как младень, которого не признал отец. Небо напоминало посуду, раскрашенную новичком, который только учится выводить узоры. Голубой цвет чередовался с белым, но картина небосвода казалась разрозненной. В вышине виднелись грачи и скворцы, вернувшиеся из полуденных стран. По земле и по старым листьям бегали смешные и подвижные, как скоморохи, серые трясогузки. Чистозвана подумала, что в очередной раз Леля-Весна осчастливила землю своим приходом. Она на какой-то миг остановилась и окинула лес пристальным взором, словно стремясь навеки запечатлеть в памяти эту благодатную картину. Скоро прилетят жаворонки и огласят лес своими звончайшими трелями.

Свинья не привыкла бодрствовать, поэтому её светлые глаза стали закрываться сами собой. Девушка верила, что вздремнёт самую малость, а после не пропустит даже безобидную нежить. В родной веси Свинья и домового не видала, но теперь узрела Кощея, шла к Бабе-Яге и караулила своих товарок от происков Лиха Одноглазого. Свинья проснулась от вспышки дикой боли. Она ещё не поняла, что произошло, но вопила, как каженница. Алые глаза черепа осветили уродливую девицу, которая тянула свои когтистые лапы к беспечным людям. Арысь мгновенно открыла свои зелёные, как недозрелые яблоки, глаза и ощетинилась, но тут же замерла, поняв, что по их души пожаловала одна из дочерей Лиха Одноглазого. Проснувшаяся Чистозвана тоже попервоначалу ничего не понимала. Но тут она узрела страшное существо, которое жаждало ими полакомиться. Сна как не бывало. Чистозвана ощутила почти звериную лють, желание разорвать нежить проклятую голыми руками и впиться в ещё трепещущую плоть крепкими сахарно-белыми зубами. Её лес, знакомый и любимый с раннего детства, остался позади. Из бесстрашной, ловкой и неутомимой охотницы она обратилась в вечно гонимого зверька, чьей плотью норовит напитаться всякое отребье. Сначала медвежий князь, а теперь ещё и это недоразумение когтистое. Не рассуждая, Чистозвана схватила тонкую молодую берёзку, вырванную с корнем бурей, которая бушевала в прошлый солнцеворот, возблагодарив Богов, что не бросила это деревце в костёр. Теперь же она окунула берёзку в пламя. Искры разлетелись во все стороны. Чистозвана, не теряя времени даром, хлестнула по лицу людоедку пылающим деревом. Та взвыла и упала на землю, держась за обожжённые щёки. Тут уже Арысь не стала терять времени. Она набросилась на воющую дочь Лиха Одноглазого и стала раздирать пожирательницу людей на части. Свинья со стыдом и изумлением смотрела на людскую и звериную ярость. Особенно позорно было то, что она заснула, хотя должна была охранить сестру и подругу. Если бы не череп бабки Чистозваны, то Когтистая их бы уже схрумкала и косточками не подавилась бы. Говорят, что многая нежить любит валяться на костях своих жертв, точно на перине из птичьего пуха. Только Свинья успела подумать о птицах, как невесть откуда налетело вороньё и стало кружиться над трупом дочери Лиха Одноглазого. Арысь пришла в себя и с удивлением озиралась по сторонам, пока не наткнулась на останки людоедки.