— Уже сделано. Но я не боюсь мести Богов. Величана же… Она, как я уже сказал, добилась своего. Даже перед смертью она кричала, что её сердце преисполнилось радостью, потому что… Впрочем, не важно. Стоил ли краткий миг триумфа стольких злодеяний? До самой смерти не забуду этого момента.
— Тяжело. Мне тоже иногда по ночам снится Сушко и Уголёк. Мразями они были, но всё же… Сам понимаешь. Убивать в бою одно дело. Выносить приговоры тоже. Но убить своими руками безоружного человека и слушать его мольбы — это самое страшное.
После гнетущего молчания Яронег добавил:
— Отец мне тоже иногда снится. В последний раз, правда, он таким жалким казался. Умолял меня забрать Гордеславу. Говорит, что она даже зимой поспать ему спокойно не даёт.
— А я ни в чём не раскаиваюсь, — заявил Велислав. В этот миг он был похож на ястреба, готового разодрать более мелкую птицу. — Наша жизнь, как поединок. Если не убьёшь ты, то убьют тебя. Я не баран безмозглый, чтобы подставлять горло четвероногим и двуногим хищникам. Жесток ли я? Не больше, чем другие. Как говорят византийцы, если тебя ударили по одной щеке, подставь другую. Чепуха. Мы должны биться до последнего.
В эту минуту Велислав не лукавил, но если бы князь видел своего собеседника в ночь перед жертвоприношением Вадима, то он бы весьма изумился. Хотя Яронег, успокоенный и оттаявший, как лёд, сковавший Итиль, в самом себе не был так уверен, как в кудеснике. Он не мог и предположить, какие тайны скрывает Велислав.
Глава 23
Весна в этом солнцевороте замешкалась поначалу, но уже в середине березеня Леля полностью вокняжилась, изгнав мрачную Зиму-Марену. Красна была весна длинными, тихо шелестящими светло-зелёными травами, неброской прелестью первых цветов, похожих на разноцветные бусины, украшающие величественную голову Праматери-Земли, нежно-очерченные почки робко распускались на тонких ветвях берёзок, облачённых в белый сарафан, украшенный ажурным чёрным шитьём, небеса спорили своей голубизной с прозрачным зеркалом вод. Девушки подходили к колодцам и кидали туда зёрна, прося воду пролиться среброногим дождём на отдохнувшую землю. Без воды погибнет всё живое.
Снизошёл грозный Перун-Громовержец к девичьим мольбам, такая была гроза, что всё живое притаилось. Потоки дождя были подобны хрустальной стене, так и падали с небес золотые зигзагистые, смертоносные молнии. Раскаты грома заглушали радостные возгласы людей, благодаривших справедливое Божество за милость безмерную. Но выходить из дома люди в такую непогоду побаивались. В лучшем случае слечь можно, а в худшем — принять смерть досрочную от огня небесного. Продолжались грозы целую седмицу. На восьмой день ненастья верховный волхв Перуна, Велислав, собрал густой, бархатный тёмно-зелёный мох, выросший около Перунова дуба, уложил его в котомку, источающую аромат можевельника, ели да сосны, и сел в челн. От услуг гребцов кудесник отказался, предпочитая сделать всю работу собственноручно. Наконец он остановился на том самом месте, где четыре зимы назад принесли в жертву злосчастного Гостобрана. Прочитав слова заговора, он бросал в воду приятные на ощупь, мягкие, как шёрстка домашнего любимца комья молодого мха. Затем он кинул в воду невесть где взятый камень, гладкий, обточенный водой и покрытый илом. Не потонул камень, стал кругами плавать по воде, пока наконец не остановился. Мох всплыл из реки и прикрепился к камням, как будто так было суждено и задумано самим мирозданием. Кудесник стал бросать в Итиль комья земли могильной, болотную ряску, засушенные кувшинки, кубышки, таволгу белоснежную, а под конец кинул алые, как кровь, прошлогодние ягоды калины.