«Дураки редко печалятся», — подумала Чистозвана. Теперь она почувствовала желание петь. Она напоминала беззаботную птичку, которая напорхавшись вдоволь, села на ветку и запела, изумляя весь лес дивными звуками, радующими сердце. Чистозвана не могла похвастаться изумительным голосом, как и княжич Яронег, но она и не ставила целью поразить слушателей, которых не было. Она была одна не только на этой лужайке. Сама себе Чистозвана казалась барвинком, выросшим на утёсе. Иные цветы казались сплошным фиолетовым ковром, радуя глаз своей общностью. Она же была одна, гордо возвышаясь над остальными растениями, преодолев все трудности, пустив корни в каменистой почве. Чистозвана смахнула влагу с раскрасневшегося личика и запела:

— Ты горой пойдёшь,

Ты горой пойдёшь,

Я — долиной;

Розой ты цветёшь,

Розой ты цветёшь,

Я — калиной.

Роза, о которой она пела, временно цвела в саду у Бабы-Яги. Чистозвана решила, что рискованно таскать с собой цветок повсюду. Несмотря на её чародейство, иноземному растению лучше не бывать в разнообразных передрягах. Тут расшалившаяся певунья вздрогнула. Совсем рядом раздался напев, который она поначалу приняла за трели ветра, мха и трав. Чарующий и вкрадчивый голос подхватил её песню.

— А когда помрём,

За родным холмом

Нас схоронят,

Как любили мы,

Как дружили мы,

Будут помнить.

Лицо Чистозваны за одно мгновение побелело, как лебединое перо. Ретивое же сердечко затрепыхалось, точно пойманная белка. Между нею и пришельцем была плотная стена дождя. Но ещё сильнее их разделяла стена вражды, которую невозможно было миновать так легко как водяные потоки. Она опустила мокрые мохнатые ресницы на бледные щёки и досчитала до пяти. Открывать глаза было страшно. Страшно было вновь обмануться. Казалось, что стоит ей коснуться этого видения, как оно само рассеется, подобно утренней звезде, напуганной слепящими лучами солнца.

Через пять секунд, показавшихся ей пятью долгими столетиями, девушка раскрыла глаза. Ничего не изменилось. Знакомая рослая, плечистая фигура стояла всего в нескольких шагах от нее. Только в волосах, отливающих чёрным шёлком, появились белые, как иней, нити.

«Возможно, это любостай, — подумала Чистозвана, — он зачастую является к одиноким и тоскующим женщинам».

Или сам огненный змей почувствовал её тоску и решил выпить душу. А может и само Лихо Одноглазое решило помститься за дочурку или просто-напросто пришло к несчастной девке. Счастливого и нежить стороной обойдёт, а несчастного — с потрохами слопает. Люба им чужая печаль. Правда, змей предпочитает входить к вдовам. Свинья так опасалась змея, что спала в одной комнате с Бабой-Ягой, которая посмеивалась над страхами славницы. Но Свинья надевала рубаху наизнанку, мыла голову специальными травами. Окончательно Баба-Яга озлилась, когда легла спать поздно ночью и обнаружила, в постели семена льна и мака. Свинья перепутала лежанки и насыпала семена на соседнюю перину. Весенка бы одобрила поведение девушки, но Яга разгневалась и изгнала суеверную мокшанку из своей опочивальни, предварительно заставив хорошенько выбить тюфяки и перины да впредь забыть о глупостях.