— Дай мне знать, если что-то изменится.
— Хорошо.
И не думаю, что вру.
Понимаю его беспокойство. Из-за меня он прошел через ад за последние несколько лет. Я хотела умереть больше, чем жить, и не раз пыталась это сделать. Папа делал все, что в его силах, чтобы помочь и заставить менязахотеть принять эту помощь.
Только благодаря его решимости и любви ко мне я вообще жива. У меня есть диагнозы, лекарства, терапия и распорядок дня, которые помогают чувствовать себя стабильно. Знаю, он винит себя в том, что произошло, но я бы никогда так не поступила.
Даже когда ненавидела себя и ненавидела дышать, все равно не могла заставить себя возненавидеть папу. Злилась на него за то, что он снова и снова спасал меня. За то, что не позволял мне навсегда покончить с моими страданиями, но никогда не ненавидела его. Всегда понимала его, даже в самом глубоком и мрачном состоянии души. Я всегда любила папу и всегда буду.
— О чем вы двое говорите? — спрашивает он с сомнением, как будто не уверен, стоит ли.
Подняв телефон, я протягиваю его ему с предложением.
— Хочешь посмотреть?
Его лицо застыло в задумчивости, пока папа разглядывает его.
— Ты заслуживаешь уединения,dochen’ka . Даже если это пугает меня.
— Пугает тебя? — спрашиваю, сглатывая, и кладу телефон обратно на колени. — Не думала, что тебя что-то пугает,Papochka . Ты же Пахан.
Он качает головой, и при этом на его массивной шее почти вздувается вена.
— Может, и Пахан, Аня, но у меня так же есть дочь. Я всегда боюсь.
— Из-за того, что случилось...
Он не дает мне закончить вопрос.
— Я боюсь с того момента, когда ты родилась. Ничто не изменит того, как сильно я беспокоюсь о тебе. Хочу, чтобы ты была в безопасности и счастлива больше всего на свете. Я никогда не прощу себя за ту боль, которую ты испытала, и за воспоминания, которые не могу стереть для тебя.
Моя нижняя губа дрожит, и я сдерживаю нахлынувшие эмоции.
— Мы никогда так не разговаривали.
— Ты только недавно снова начала со мной разговаривать,dochen’ka , — его ответ звучит так тихо, так мягко, что едва узнаю его голос.
— Мне жаль...
— Не надо, — перебивает папа, отставляя чашку с кофе, чтобы уделить мне все свое внимание. — Ты ни с кем не разговаривала, Аня. Я не принял это на свой счет. Мне было трудно просто заставить тебя поговорить с врачами.
Отвожу взгляд от его глаз и смотрю на свои накрашенные в лавандовый цвет пальцы на ногах.
— Теперь все стало проще. Мне становится лучше.
— Тебе уже несколько месяцев становится лучше, — мягко поправляет папа. — Это был медленный процесс, но ты упорно трудилась. Знаю, тебе было нелегко, но хочу поблагодарить тебя, теперь, когда чувствую, что ты готова это услышать. Спасибо, что стараешься. Слышать твой голос, видеть, как ты исцеляешься, – это единственное, что поддерживало меня на плаву.