Черт возьми, этот человек знает, как угрожать.
— Понял, — говорю, изо всех сил стараясь, чтобы это прозвучало искренне. Последнее, что мне нужно, это разозлить его каким-нибудь саркастическим комментарием.
— Хорошо, — бурчит Антон твердо и окончательно.
— Но сэр?
—Что , — чуть ли не огрызается он.
— Что бы ни сделали со мной ваши кузены, я никогда не пожалею, что предложил вашей дочери потанцевать. Ни пытки, ни кулачный бой с белым медведем... ничего подобного. И если думаете, что я ошибаюсь, то явно не видели, как Аня улыбалась, пока мы танцевали. Ничто не сможет заставить меня стереть этот момент из памяти.
Антон Морозов, словно онемев, смотрит на меня, моргая.
Жду надлежащего ответа, но он так и не приходит.
— Аня поговорит с тобой завтра.
Экран гаснет, как только за ним остается последнее слово, и не могу удержаться от улыбки. Почему-то то, что он оборвал разговор, пригрозил мне и бросил трубку, все равно кажется победой.
Какой странный вечер.
Глава 11
Аня
Ничто не сможет заставить меня стереть этот момент из памяти.
Слова, которые я вчера подслушала через приоткрытую дверь спальни, кажутся нереальными. Настолько, что почти уверена – они мне приснились. То, что Маттео заявил, будто никогда не пожалеет о том, что танцевал со мной, даже если бы его за это пытали, просто логически не укладывается.
Это был короткий танец, даже не совсем танец, в зависимости от того, кого вы спросите. Мы покачивались, тесно прижавшись друг к другу, под медленную музыку, которую было нелегко расслышать из-за шума разговоров вокруг нас, при этом я едва касалась его плеч, а Маттео даже не мог обнять меня в ответ. Поэтому утверждать, что он никогда не сотрет этот момент из памяти, кажется неразумным.
И если думаете, что я ошибаюсь, то вы явно не видели, как Аня улыбалась, пока мы танцевали.
Я перестала воспринимать информацию и подслушивать, когда Маттео упомянул о моей улыбке. И вскоре после этого пришлось поспешно отойти от двери и неловко застыть в коридоре, притворяясь, что ничего не слышала. Если отец и подозревал, что я подслушиваю, то не подал виду, когда возвращал мне телефон.
Я была почти удивлена, что он вернул его и не стал удерживать устройство в заложниках после разговора с Маттео. Папа отдал его, но также велел не перезванивать другу и не разговаривать с ним до конца дня. Это был такой странный приказ, что я не знала, что сказать, кроме«почему?».
Папа лишь ответил, что ему нужно кое-что обдумать. Когда я потребовала более внятных объяснений, он ничего не сказал и ушел. Я не осмелилась последовать за ним, слишком сбитая с толку его поведением, чтобы открыто обратиться к нему.