— Отвали, Матвей! — рявкнула я и сделала еще несколько шагов.

Я была противна сама себе. Я ненавидела эту жизнь и себя я тоже ненавидела. Потому что не умела просить и принимать помощь, потому что всегда пыталась справиться в одиночестве. И никогда у меня это не получалось.

И я остановилась. Пару секунд помешкала и обернулась.

— У тебя есть мяч? — спросила я.

— В институте можно взять, — сказал Матвей и подошел ближе.

— Поиграешь со мной?

— Идем.

Он не брал меня под руку, не толкал в спину. Матвей просто шел рядом, пока я давилась слезами. Пока пыталась успокоиться, до боли кусая губы. Я не хотела, чтобы меня видели такой: слабой, болеющей, униженной. Я не могла показать свою слабость, потому что меня гарантированно растопчут после этого. Но мне жутко хотелось реветь в голос, надрывая горло. Так сильно, что болело в груди.

Детдом не сделал меня сильной. Он научил прятать свою слабость.

Я осталась на уличной площадке дожидаться Матвея с мячом. Уткнулась взглядом в землю и считала про себя до ста. Потом в обратном порядке. И каждое число запечатывало слезы назад, закрывало их в тот бункер, что был специально приготовлен для всех моих уязвимостей.

Я давно не плакала. Так, чтобы по-настоящему выплеснуть все эмоции. Могла позволить лишь пару слезинок на встрече с братом, но быстро успокаивалась. И эта чаща уже давно переполнена, готовясь взорваться в любой момент. Но для этого мне нужно было место и одиночество, где бы я смогла порыдать, покричать и опустошить себя.

— Играем или просто покидаем? — спросил Матвей, выдергивая меня из мыслей.

— Играем, — выдохнула я и тут же заняла позицию на поле.

Мы бегали по полю, и прохладный ветер остужал разгоряченную кожу. Я выплескивала злость на мяч, стараясь загонять себя. Но легче не становилось, потому что Матвей жалел меня. Я чувствовала его жалость и то, как он аккуратно отбирает мяч. Это была не игра. Не та игра, какая была нужна мне для моей ярости. Это была жалкая попытка успокоить меня физической нагрузкой, но злила еще больше. Я толкалась, я показывала, что готова к настоящей игре, а он не реагировал. Удерживал от падения, не сопротивлялся моим порывам и был настолько аккуратным, что хотелось пнуть его, чтобы расшевелить.

И я сдалась. Бросила мяч, подошла к Матвею и схватила его за ворот футболки.

— Не надо меня жалеть, — прошипела я. — Только не ты, Матвей, и не сейчас! Если ты хочешь мне помочь, увидь во мне равного противника, а не жалкую девчонку.

— Насть… — попытался сопротивляться он.

— Либо ты играешь по-настоящему, либо проваливай! Мне не нужна твоя жалость!