«А ведь я, по сути, ничегошеньки не знаю о своей родне, — мысль прошла скользом, холодя до дрожи. — Что — бумаги? Были бы деньги, а нужные документы найдутся. А вот так, чтобы глаза в глаза? Сесть за обеденный стол напротив мамы, да поговорить ладком? Или деду расспрос учинить? Не было же такого, не довелось. А так… Вот сиди, и думай. Иди, и думай. Голова уже пухнет от этих дум…»

А ведь есть же еще родные Марлена… Хотя, нет. Он писал для меня, но скупо — отец неведом, а мать померла, когда малолетний Марик в детсад пошел. И его тоже дед с бабкой воспитывали, обоих на кладбище за суборью похоронили… Кого тут искать?'

Уж больно у нас биографии схожи, перепутать можно…

Дед помер, когда я в Москве учился, на втором курсе. Не забуду, как баба Аня суетилась, поминки устраивала, а глаза у нее пустые-пустые… Через год и бабушки не стало. Уже я сам устраивал печальный ритуал — и столовую автобазы снимал на «спецобслуживание», и вечно пьяным лабухам водку раздавал, крест сварщику с Ремзавода заказывал…

«Но самое пугающее — одно лицо у наших мам. Так не бывает. Что-то здесь не то… Знать бы, что именно. А если…»

Наверное, жители окраины вволю нахихикались, следя за траекторией моего движения. То плетется по волнистой, то застынет, будто осаженный, и глазами лупает…

Я сглотнул всухую.

«А если у нас с Марленом одна и та же мать?»

— Да что за дурость⁈ — зашипел я вслух. — Осокин родился в тридцать девятом. Меня мама родила в тридцать. Если представить, что и Марлена родили в том же возрасте… Господи, да о чем я думаю⁈ Моей маме было под девяносто? Совсем уже, что ли⁈

Озлившись на собственную глупость, я резво зашагал, и вскоре вдоль улицы потянулись магазины — «Продукты», «Промтовары», «Овощи», «Хлеб»…

Но одна цепкая мысль засела в голове накрепко.

— Марлен!

Галку в новом синем платье сразу и не узнать.

— Привет! — изобразил я радушие. — Что, «Волгу» в лотерею выиграла?

— Нет! — засмеялась Горбункова. — Вот!

Она торжественно сунула мне газету.

— «Комсомолка», что ли? — пробормотал я.

— Свежая! — подтвердила девушка, приплясывая от возбуждения. — На четвертой! На четвертой!

Я глянул на четвертую. Моя статейка заняла строк сто, зато фото Катюшки раскатали на четверть страницы. Смотришь на девчонку, и губы сами растягиваются в улыбке.

— Напечатали все-таки, — вывел я глубокомысленно.

— Да! Да! — восторженно запищала Галинка.

Я по-дружески притиснул ее за худенькие плечики.

— Ну, и ладно! — обычный благодушный настрой возвращался ко мне, залечивая ссадины памяти. — Пошли, обмоем!

— Чаем? — утвердительно произнесла девушка.