– Слышала, Велеша сын тоже вернулся, – сказала она. Я взглянула во двор.

– Да, знаю.

– И ты тоже вернулась.

– Ну и я тоже. Я раньше…

Баба Нюра помолчала. Пожамкала сухими губами. Сказала как бы между прочим, как бы в сторону:

– Говорят, санаторий хочет строить. Место хорошее выбрал, за лугом.

– Говорят.

– И мельницу, говорят, запускать будет.

Я подняла глаза. Баба Нюра смотрела куда-то вдаль. А, может, и в прошлое. Сестра она родная моей бабушки Пелагеи. Только вот на десять лет младше она. Бабушка моя померла давно, а баба Нюра, дай Бог ей здоровья, ещё живёт.

– Старое место, – добавила баба Нюра тише. – Пусть бы лучше стояло как стоит.

Я подождала. Баба Нюра молчала.

– Баба Нюр, – вдруг сказала я. – А помнишь, ты мне в детстве рассказывала про мельницу? Про Аглаю?

Она подняла на меня глаза. Что-то в них мелькнуло – и почти сразу погасло.

– Да что я помню, Алька? – она махнула рукой. – Старая стала, всё перепуталось. Мало ли чего я в детстве говорила.

– Баба Нюра.

– Пелагея хорошая рассказчица была. А я уже ничего не помню. А-а-ай! Варенье-то какое? – сменила она тему. – Смородина?

Я посмотрела на неё. Баба Нюра смотрела на банку так спокойно, безмятежно, как будто и вправду только о варенье думала.

– Нет, не смородина, – сказала я. – Ежевика.

– Хорошо. Люблю ежевику.

Больше мы про мельницу не говорили.

***

Домой я шла медленно. Жара чуть спала, в траве запели цикады, длинные тени легли поперёк дороги. Я думала про Нюрины глаза – про то, что мелькнуло в них и погасло. Она помнит. Я была уверена, что помнит.

А потом я подумала: ведь и бабка моя мне рассказывала. Баба Пелагея. Давно, я ещё девчонкой была. Что-то про мельницу, про воду, про какую-то Аглаю из нашего рода. Я тогда переспросила – из нашего? Бабушка кивнула. Из нашего… Я не очень поняла. Не очень запомнила. Или всё-таки запомнила?

Дома мама гремела на кухне, просила помочь с ужином, после надо было полить огород, потом Тихон куда-то запропастился и нашёлся под крыльцом. Обычный вечер, обычные дела. Мельница и Аглая отошли на край мыслей и затихли до ночи.

Я легла, когда за окном уже совсем стемнело. В комнате было тепло, пахло летом и маминым испеченным к ужину пирогом. Я лежала и смотрела в потолок. И вдруг вспомнила.

Нет, не вдруг, постепенно, как проявляется фотография. Сначала вспомнила голос. Бабкин голос, низкий, медленный, совсем не такой, каким она говорила днём. Потом темнота помогла. Мы сидим в этой самой комнате, уже поздно, но из дома все разошлись. Взрослые на празднике. Не вернулись ещё. А мы с бабкой Пелагеей сидим, не спим. Мне лет тринадцать, жара спала, в траве за окном поют сверчки, и я спрашиваю. Просто так, из любопытства, потому что старая мельница тёмная, страшная, и хорошо видно её за рекой.