Вера молчит ещё несколько секунд. Потом очень спокойно спрашивает:

— И как ты себя чувствуешь?

Я смотрю в окно. На майские деревья. На вечерний город. На людей, которые возвращаются домой.

— Злюсь.

Ответ приходит сразу. Слишком сразу. Потому что здесь не приходится искать слова.

— Очень?

Я задумываюсь.

— Нет.

И это удивляет меня саму.

— Уже нет.

Пауза.

— Но злюсь.

— На что именно?

Я усмехаюсь.

— На самое плохое место во всей истории.

Вера понимает без объяснений.

— На то, что он хотел увидеть подтверждение.

— Да.

Она вздыхает. Негромко. Почти незаметно.

— Это честная злость.

— Я знаю.

— И?

Я провожу пальцами по подоконнику.

— И одновременно понимаю.

Тишина.

— Вот это тебя пугает.

Я грустно улыбаюсь.

— Да.

— Потому что понимание делает всё сложнее.

— Потому что понимание убирает простые ответы.

Вера некоторое время молчит. Потом говорит:

— Катя, объяснение никогда не отменяет последствия.

— Я знаю.

— Но оно помогает увидеть человека целиком.

Я закрываю глаза. И снова вижу пустой павильон. Солнечные полосы на бетоне. Павла. Его лицо, когда он говорил про мать. Про страх. Про стыд.

— Да.

— Ты понимаешь его.

— Да.

— И всё ещё злишься.

— Да.

— Тогда всё в порядке.

Я тихо смеюсь.

— У тебя удивительное определение порядка.

— У меня жизненное определение порядка.

На этот раз смеёмся обе.

Разговор постепенно становится спокойнее. Мы говорим о работе. О павильоне. О том, как быстро строится набережная. О Максиме, который, по словам Веры, весь день спорил с рецептом курицы и в итоге победил.

Потом снова возвращаемся к главному.

— Знаешь, что мне кажется важным?

— Что?

— Он рассказал это сам.

Я опираюсь локтем о подоконник.

— Да.

— Не потому, что его поймали. Не потому, что пришлось отвечать на вопрос. Сам.

Я молчу. Потому что думала об этом всю дорогу домой.

— Это не маленькая вещь.

— Нет.

— И не большая красивая вещь.

Я понимаю, что она имеет в виду. Не жест. Не эффектный поступок. Не сцена из фильма.

— Это неприятная вещь.

— Именно.

Голос Веры становится мягче.

— Человек редко добровольно показывает место, которым не гордится.

Я смотрю на собственные рисунки. На лисёнка. На ступеньку. На второй силуэт.

— Да.

— А ещё?

Я улыбаюсь.

— Ты сейчас работаешь как психотерапевт?

— Нет. Как подруга.

— Ещё хуже.

— Спасибо.

Мы обе смеёмся. И напряжение наконец становится чуть легче.

Когда разговор заканчивается, в мастерской уже почти темно. Я не включаю верхний свет. Зажигаю только лампу над столом. Жёлтый круг ложится на бумагу. На карандаши. На блокнот. Я открываю его на последнем рисунке.

Лисёнок всё ещё стоит на ступеньке. Но сегодня он выглядит иначе. И я понимаю почему. Потому что изменился не рисунок. Изменилась точка, из которой я на него смотрю. Я беру карандаш. Начинаю добавлять детали второму силуэту. Совсем немного. Линию плеча. Намёк на взгляд. Контур ушей. Не лицо. Ещё рано. Но уже не безликая фигура. Теперь это кто-то. Кто-то конкретный. Лисёнок смотрит на него. Не доверяет полностью. Не подходит ближе. Не забывает прошлое. Но больше не отворачивается. Мне кажется, именно это и изменилось за последние месяцы. Не доверие. Не любовь. Даже не надежда. Направление взгляда.