Глеб спал рядом, его дыхание было ровным и глубоким. Рука его лежала на моём животе, тяжёлая, тёплая, как печать, как оберег. Наш малыш вёл себя неприлично активно, будто чувствовал отцовское прикосновение и отвечал на него целой серией из пинков и толчков.

Глеб пошевелился во сне, его рука инстинктивно погладила мой живот, скользнула ниже, по бедру. Пальцы задержались на коже, и по телу пробежала знакомая, сладкая дрожь.

Его губы коснулись моего плеча, поцелуй был сонным, неосознанным. Но тело моё отозвалось мгновенно, как настроенный инструмент. Кровь побежала быстрее, кожа под его пальцами загорелась.

– Ты чего не спишь? – его голос был низким, хриплым от сна.

Я только покачала головой, перевернувшись к нему навстречу. В полумраке комнаты его глаза блестели, как у волка. Но в них не было прежней дикой ярости. Была тёплая, хищная нежность.

– Сын не даёт? – Глеб снова положил ладонь на мой живот.

– Он радуется, что папа рядом, – прошептала я.

Его губы нашли мои в темноте. Поцелуй был медленным, глубоким, исследующим. Как будто Глеб заново открывал каждый миллиметр моего рта, мой вкус, моё дыхание. Его язык был ленивым и властным одновременно.

Его руки скользнули под мою ночнушку. Большие, горячие ладони были невероятно нежными. Они скользили по натянутой коже живота, будто благословляя её, восхищаясь ею. Потом поднялись к груди, тяжёлой, налитой, болезненно чувствительной.

Он взял холмики в ладони, большими пальцами провёл по заострившимся соскам, и я томно вздохнула, выгибаясь ему навстречу. Волны удовольствия разбежались от его рук по всему телу, до самых кончиков пальцев ног.

– Ты такая красивая, – прошептал он мне в губы. – Божественно красивая. Как сама жизнь.

Он скинул с меня рубашку, и его взгляд, полный благоговения, скользнул по моему телу. По изменившимся формам, по тёмной линии, что шла от пупка вниз. В этом взгляде столько восхищения, что я ни на секунду не усомнилась в своей красоте.

Он целовал мой живот. Ласкал губами, языком. Потом его губы поднялись выше, к груди. Он взял сосок в рот, и острый, почти болезненный спазм удовольствия заставил меня вскрикнуть. Я потянулась руками к Глебу, с наслаждением трогая его бугристые плечи, целуя мощную шею, глядя колючее от ночной щетины лицо.

Он был невероятно осторожен. Его тело, такое большое и сильное, двигалось с медлительной нежностью. Он вошёл в меня легко, глубоко, туго заполняя собой. Не было той дикой, отчаянной ярости. Было единение. Танец. Наши тела уже знали друг друга, помнили каждый изгиб и впадину, каждую клеточку.