Как же я был благодарен Лизе. За каждый взгляд, который меня успокаивал, за каждое мягкое прикосновение и объятие, за ребёнка, что она носит.
Это она вдохнула в меня новую жизнь, дала мне силы для борьбы с врагами, для борьбы за наше с ней будущее.
Моё воодушевление было жёстко подорвано Алиной.
Я только что закончил трёхчасовой разбор полётов с юристами, мозг был раскалён докрасна, вывернут наизнанку и снова собран – уже в новую, безупречную и смертоносную конфигурацию. План был выстроен. Машина запущена. Оставалось только ждать, пока шестерёнки начнут сцепляться, безжалостно перемалывая репутацию, карьеры и жизни тех, кто решил, что моя любовь – это слабость.
Я потянулся за чашкой с кофе, чувствуя, как адреналин, наконец, начинает отступать, уступая место леденящей, почти наркотической усталости победителя. Именно в этот момент за дверью раздались голоса. Возбуждённый, настойчивый женский – моего секретаря, Ирины. И другой – высокий, срывающийся на визг. Знакомый до тошноты.
Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стопку папок на подставке. Ирина, бледная, с расширенными от ужаса глазами, пыталась заслонить собой вход.
– Глеб Михайлович, я прошу прощения, я…
– Всё в порядке, Ирина, – перебил я её, и секретарь мгновенно ретировалась, беспомощно захлопнув дверь.
В проёме стояла Алина.
Это была не та Алина. Не та холодная, отполированная до зеркального блеска кукла из мрамора и хрусталя. Это было её кривое зеркальное отражение. Волосы, уложенные с утра в идеальную волну, сейчас были сбиты набок, словно она всю дорогу рвала их пальцами. Тонкая шерстяная ткань её брендового костюма была смята на плече, а в глазах, всегда таких расчётливых и спокойных, бушевала настоящая истерика. В них не было ни капли прежней уверенности. Только животный, неприкрытый страх и ярость затравленного зверя.
Это было великолепное зрелище, но с большим удовольствием я бы посмотрел на ужас в глазах её папаши. Посмотрю, непременно посмотрю. Нужно лишь дождаться того самого момента.
21. Глеб
– Ты! – это слово Алина выдохнула с таким ядовитым презрением, что воздух в кабинете, казалось, зашипел. – Ты сука жалкая! Ничтожество! Я так и знала! Знала, что ты не смиришься! Что будешь ползать по помойкам и собирать на нас грязь!
Она сделала несколько шагов вперёд, её каблуки отчаянно цокали по мраморному полу, выбивая нервную, сбившуюся дробь.
Я не двинулся с места. Откинулся в кресле, сложил руки на столе. Смотрел. Впитывал её истерику, как губка. Каждая её гримаса, каждый срывной визг были сладкой музыкой. Они значили только одно – я попал в цель. Попал точно в больное место.