— Ага! Конституционное правление как побочный продукт деятельности России, — усмехнулся Саша. — Бедный Катакази! Отставка? Сибирь?

— «Я отзову этого предателя», — сказал Николай Первый французскому послу в Петербурге, — «Он заслуживает расстрела. Как мой посол мог советовать Оттону подписать своё бесчестье!»

— Но почему-то не расстрелял, — заметил Саша.

— Да, ограничился отставкой.

— А как Катакази попал в попечители учебного округа?

— После отставки он два года прожил с семьёй в Одессе, затем смог вернуться в Петербург на службу в Министерство иностранных дел, потом стал сенатором. Благодаря своим знанием и опыту был постоянным советником министерства по Турции и Балканам. А попечителем его назначили лет пять назад, и он прослужил в этой должности не более года.

— За что его ненавидели студенты? — спросил Саша.

— Ненавидели? — граф недоуменно пожал плечами. — Гавриил Антонович исключительно приятный человек, и всегда пользовался симпатиями благодаря светлому уму и прекрасным душевным качествам.

— Мне попал в руки довольно злой памфлет на него, — сказал Саша. — В чём его только не обвиняют: и во взяточничестве, и в богохульстве, и в недостатке ума.

— Пасквили — это не то, чему следует верить, Александр Александрович, — заметил граф.

— Я понимаю. Но не на пустом же месте! Должна же быть причина.

— Бывает, что и на пустом.

В субботу, по дороге в крепость, Саша заехал на Невский проспект и подписался на «Современник». В конторе журнала никаких знаменитостей не обреталось. Самый обычный клерк выдали ему все номера с начала года.

Подписка стоила 16 рублей 50 копеек с доставкой, причём даже без парижских мод, до которых самый прогрессивный журнал империи не опускался.

По дороге Саша раскрыл мартовский выпуск, свеженапечатанный и пахнущий типографской краской. Там был анонимный разбор нашумевшей повести Тургенева «Накануне». Название статьи казалось знакомым: «Когда же придёт настоящий день?»

В школе Саша считал литературную критику скучнейшей вещью годной только на то, чтобы служить источником цитат для сочинений. Ну, чтобы не сделать шаг вправо или влево и всё написать так, как требовала идеология.

Но здесь литературная критика работала публицистикой и читать её было надо, чтобы понимать от чего прутся хроноаборигены.

Подробное изучение статьи Саша отложил до возвращения, чтобы не забивать голову инфой, не связанным с делом. Бекмана он воспринимал как своего подзащитного почти на подсознательном уровне.

Камера мало отличалась от камеры Муравского. Серые стены, забранное решёткой и закрашенное белилами окно. Зелёный куб для естественных надобностей, огромный чемодан с тремя застёжками и общая депрессивная атмосфера.