— Наверное, — сказал я. — Не пробовал ещё. Думаю, могу. Тут же дело в жизненной силе. Тем, кто болеет, я её даю, и они выздоравливают. А можно, наверное, и отобрать.

Я, вроде, как бы задумался. Брежнев тоже подумал-подумал и изрёк, обращаясь к Бобкову:

— Ужасы какие! Никогда бы не поверил, что стал бы с кем-то разговаривать о колдовстве. Не вздумай кому-нибудь сказать…

— Да, что вы, Леонид Ильич. Как о таком можно кому-то говорить? Засмеют!

— Кхэ! Засмеют⁈ Хе-Хе! Ну-ну! Ладно, колдун, что ты ещё умеешь, кроме лечить и, кхм, наоборот?

Я дёрнул плечами.

— М-м-м… Ничего больше не могу, — сказал я.

— Врёшь, — улыбнулся Брежнев. — Мне доложили, что ты в футбол играешь, как Эдуард Стрельцов, а в хоккее стоишь в воротах, как Славка Третьяк.

— И что? — спросил я.

— Так двенадцатилетние мальчики не играют, — голосом доброго волка, надевшего бабушкину шляпку, произнёс Брежнев. — Значит и здесь с тобой что-то не так.

— Просто у меня здоровья, как у слона и я тренируюсь, много.

— А то, что ты учишься на одни пятёрки и словно нехотя? — спросил Бобков.

Я вздохнул.

— Ну, что поделать, если так вышло, — сказал я.

— Когда вышло? Когда ты в больнице лежал? Ведь это после неё ты изменился до неузнаваемости. Тебя даже твои бывшие одноклассники стали бояться. Так?

— Так, — сказал и снова вздохнул я. — Я тогда умер почти, а когда выздоровел, всё таким легким стало казаться.

— Силы — во, — провёл я большим пальцем по горлу.

— Память — во! — я показал большой палец, поднятым вверх.

Снова дёрнув плечами, я сказал:

— Как-то так…

Взрослые молчали, изредка переглядываясь.

— Кхм! — кашлянул Брежнев. — И что нам с ним теперь делать?

— Даже и не знаю, — сказал Бобков, потирая подбородок.

Я вдруг по детски навзрыд заплакал.

— Отпусти-и-те меня-я-я! — выл я. — Отпусти-и-те! Я больше не бу-у-ду!

* * *

Сопли и слёзы лились, если не рекой, так, точно, ручьями. Я рыдал, выл и стонал, а Леонид Ильич ходил вокруг меня словно курица мама-квочка вокруг озера, где купаются утята, которых она высидела.

— Да, сделай с ним что-нибудь, — взмолился Леонид Ильич, обращаясь к Бобкову. Тот достал свой платок и подойдя ко мне спокойно вытер меня со «всех сторон». Потом взял носовой платок Леонида Ильича и процедуру повторил.

— Так, всё, хватит, — сказал он. — Платки закончились.

— Ещё салфетки есть, — сказал Брежнев. — В комнате отдыха.

Бобков отмахнулся от Леонида Ильича, как от мухи и у того снова удивлённо дёрнулись брови.

— Успокойся! — властно сказал генерал. — Никто с тобой не собирается ничего делать такого, чтобы навредить тебе.