— Старик делал это годами. Снова и снова. То, что тогда происходило, преследует меня до сих пор. Я вижу перед собой эту свинью: как он берёт Миху за руку и ведёт к себе в кабинет. Потом дверь остаётся запертой примерно час. Иногда я слышал Миху, иногда он молчал, а иногда я слышал только старика. Вот это было хуже всего.

— Как часто это происходило?

— Каждый первый понедельник месяца. У старика был выходной: в конторе в этот день не было ни служебных, ни приёмных часов. Мы панически боялись этих понедельников. Он всё время был дома… и рано или поздно это случалось. Иногда до обеда, иногда после.

Роман затянулся и выпустил дым.

— Он запирался с Михой. Сначала они играли. Если Миха проигрывал, его пороли, а потом всё начиналось по-настоящему. Старик называл это zulova struktura…

Роман пробормотал по-чешски более длинную фразу.

— Вколотить мальчишке дисциплину, — коротко перевела Ивона.

— Да. Мол, щенок должен научиться проигрывать достойно.

— Почему вы ничего не сделали?

Вопрос Ивоны вырвал Романа из воспоминаний. Он посмотрел ей прямо в глаза.

— Ничего не сделал? — повторил он. — Когда это началось, мне было восемь, самое большее девять. Пока я понял, что в отцовском кабинете происходит что-то ненормальное, Миха уже замкнулся. Он больше никого к себе не подпускал. Ребёнком он пережил такое, о чём я лишь годы спустя узнал, что такое вообще бывает…

— Что было потом?

Роман перевёл взгляд с Ивоны на Хогартa, затем затушил сигарету прямо о столешницу.

— Миху на пять лет отправили в интернат для детей с нарушениями поведения. В детскую психиатрию! Но там никто не верил тому, что рассказывали дети. Почти всё списывали на бред. Может, сейчас иначе, но тогда мы были бессильны.

Он стал щёлкать крышкой зажигалки — открывал, закрывал, снова открывал. Потом пристально посмотрел на Ивону.

— Попробуйте что-нибудь сделать против этой свиньи, когда вам никто не помогает. Старик тогда был референтом-стажёром по правовым вопросам в немецком посольстве. Он занимался немецкими подследственными и осуждёнными. Сейчас он, как руководитель социального отдела, подчиняется напрямую послу Германии. Такого человека не достать.

— Разве вы не могли довериться матери? — спросил Хогарт.

— Вы шутите? Мать знала. Она все эти годы прикрывала старика. Благородная дама никогда ничего не предпринимала — только смотрела в сторону. Это она умела.

Роман снова провёл рукой по подбородку.

— Она обеспечивала ему алиби, стоило мне попытаться подать заявление. Даже грозила выгнать меня из дома, если я хоть кому-нибудь скажу хоть слово. Её чёртов благополучный мирок рухнул бы. Что бы ни случилось, она до самого конца держалась бы за эту свинью. Позор, если бы кто-то узнал обо всей этой грязи, был для неё невыносимее, чем то, что её муж делал с её собственным сыном.