Но самым сложным все же был вопрос дальнейшей тактики. Как только Пекарев поймет, кто я на самом деле такой, точнее, как только он поверит в то, что уже и так знает, я попаду в ситуацию, в которой мое влияние на него попросту не будет работать. Вы только вдумайтесь, все, что ему буду говорить я, он будет переводить на свои рельсы — «мне это говорит мой личный демон искуситель». Сами бы стали слушать такого напарника? Одно дело, ты поддаешься пороку, который сам же и лелеял полжизни, а другое, когда на все сто процентов уверен, что порок этот тебе внушает демон из ада. Буквально, ртом, вербально говорит, как сделать так, чтобы вернее просрать свою душу. Тут уж кто угодно в святошу превратится. Еще не хватало, чтобы мой Алешка, в итоге, рукоположился, ускакав в какой-нибудь монастырь. Нет, я и там его достану, но толку от этого будет хрен да маленько. Чем яростнее я буду давить, тем сильнее будет его вера. А это мне ну никак не на руку. И потом, какой гешефт моя контора поимеет, погубив, скажем, одного монаха? Вот, погубив писателя Пекарева, мы получим все — и его душу и его публику. А погубив его же, но прозябающего в безвестности в каком-нибудь монастыре на окраине страны, мы не выиграем ничего. Кроме его души, разумеется.

Нет, Пекарев мне был нужен именно таким, каким я его сотворил, каким он сам себя привык видеть. И что-то мне подсказывает, что это положение вещей ненадолго. Тот Пекарев, которого я знаю, стремительно перерождался в кого-то иного. Другой вопрос, смогу ли я сделать из этой новой версии Пекарева худшую версию.

В общем, поразмыслить было над чем. Пекарев, тем временем, начал приходить в себя. Быстро, кстати, сколько там прошло — пять, шесть часов? На дворе стояла теплая ночь. Окна в палате были распахнуты настежь. В плату то и дело врывалась какофония птичьих трелей вперемешку со свежим парковым воздухом.

— Ты все еще тут? — простонал Алексей, приоткрыв один глаз и увидев меня, сидящего на неудобной табуретке напротив его кровати.

Неудобной она, впрочем, была для простых смертных. Для себя любимого я сотворил из этого седалища элегантное кресло красной кожи.

Кстати, интересно, Пекарев видит только меня или же все, что я могу сотворить из ткани посмертия? Надо будет как-нибудь проверить.

— А куда ж я денусь? — выдохнул я, понимая, что у меня за спиной нет никаких козырей.

План так и не созрел в моей голове. Видимо, придется импровизировать.

— Меня вырубили?

Я угукнул, стараясь выглядеть, как можно безразличнее. Флегматичное разглядывание маникюра — самый лучший способ вывести из себя собеседника показным безразличием.