— Так, а вот с этого места поподробнее. — Словно бы включившись в разговор по-настоящему, переспросил Мамона. Ноздри его расширились, как и зрачки. Лицо побагровело. Еще немного и он попросту примет свой истинный облик.

— Я говорю, переживать не о чем, ваше темнейшество. Все поддается контролю. Нужно лишь…

— Ты вообще понимаешь, что ты несешь? — Взорвался в ту же секунду Мамона, одновременно с этим теряя человеческий облик и перерождаясь в себя истинного. Крик этот наверняка был слышан и за дверью. Уверен, после такого, желающих пообщаться с начальником тет-а-тет поубавилось. — Я только что на твоих глазах и в присутствии всего офиса доложил самому Астароту, что, дескать, в следующем году преподнесу Аду на блюдечке с голубой каемочкой миллионы загубленных душ, а в перспективе и до миллиарда. А сейчас ты мне говоришь, что даже подойти к своему подопечному не можешь? Ты хоть представляешь, огарок подкотельный, что с нами сделает Астарот за такую дезинформацию?

Он вдруг вскочил со своего места и в мгновение ока оказался у меня за спиной. Пронзив одной своей когтистой лапой мое чрево со спины, свои бритвенно-острые когти второй руки он остановил в миллиметре от моей шеи. Именно так он развоплощал в гневе неугодных ему демонов. Сказать, что мне было больно — ничего не сказать. Уж с чем-чем, а с болью мы, демоны, всегда были на ты. Особенно если эту боль причинял кто-то равный нам, то есть, существо со схожей частотой вибраций. Тут, кстати, все, как у людей — самую сильную боль человеку может причинить только близкий или даже родной человек.

— Если сейчас ты не предъявишь мне хоть что-то, оправдывающее свое фиаско, — прошипел мне в ухо Мамона, задевая мою кожу своим длинным и шершавым раздвоенным языком, — клянусь самим Сатаной, ты развоплотишься самым жутким способом, коим я владею.

Из его рта пахнуло Адом — настолько зловонным и обжигающим было сейчас его дыхание.

«Хоть попкорн готовь» — подумалось мне.

Я всегда старался прибегать к юмору в такие вот, особенно жуткие моменты своей жизни. Например, сейчас я действительно представил, как сую своему начальнику в рот огромную ложку сухих промасленных зерен кукурузы и уже через секунду они, взрываясь и потрескивая, начинают стремительно вываливаться изо рта начальника в виде попкорна. Тот, разумеется, ничего не понимает, отплевывается, старается своим змеиным языком выпихнуть оставшиеся зерна из своей пасти, но ничего у него не выходит. Сухие кукурузинки липнут к его языку и не желают вываливаться изо рта. Мамоне ничего не остается более, как начать жевать этот попкорн, пропитанный его же зловонным дыханием и слюной, способной растворить арматуру. После, разумеется, он долго ковыряется в своих острых зубах когтем мизинца, вылущивая оттуда назойливые лепестки не до конца разорвавшихся зерен.