Хань Чжэньшань… Шэнь никогда не считал его ровней себе. Он крепче сжал кулаки. Этот легкомысленный взгляд, которым он одаривал принцессу, — всё это задевало его до глубины души. Он, Шэнь Панжунь, сын влиятельного сановника, выросший в богатстве и почёте, не мог позволить себе такую расточительность в словах и жестах. Ему был чужд этот легкий тон, принцесса, его будущая жена, была для него священна, объект поклонения, а не игривых перебранок.

Но Хань Чжэньшань, казалось, не замечал напряженного молчания Шэня. Он продолжал вести беседу с принцессой и Шэнь Гоцинь, наклоняясь к ним с такой непринуждённой фамильярностью, что у Шэня участился пульс. Казалось, что этот выскочка не только бросает вызов его чести, но и осмеливается претендовать на расположение той, что предназначена ему, Шэню, по праву рождения. Шэнь Панжунь хотел прервать этот невыносимый диалог, заставить Ханя замолчать, показать ему истинное положение вещей. Но сдерживался, понимая, что необдуманный поступок может навредить ему. Он ждал, внимательно выжидая подходящего момента, чтобы нанести удар. Удар, который будет столь же точен, сколь и разрушителен.

Цао Цзюньмин видел в этой сцене игру амбиций, попытку принцессы поиграть на чувствах жениха. Эта игра его не касалась напрямую, но он не упускал возможности изучить всех участников, чтобы лучше понять их скрытые мотивы. Принцесса Ицзюнь и Шэнь Панжунь, скованные рамками приличий, — представляли для него интересные фигуры на шахматной доске дворцовых интриг. Но его невеста, Шэнь Гоцинь, и это было заметно всем, явно сходила по Ханю с ума.

Видя, как его будущая жена беззастенчиво демонстрирует свои чувства к другому, Цао Цзюньмин испытывал смешанные ощущения. С одной стороны, холодный расчетливый ум подсказывал, что это всего лишь игра, однако, глубоко внутри, в той части его существа, которую он тщательно скрывал от посторонних глаз, закипали бессилие, гнев, унижение. Он, Цао Цзюньмин, человек, привыкший управлять, оказался беспомощным перед неприкрытой влюбленностью своей невесты? Его гордость была задета, собственнические инстинкты пробудились. Он видел, как глаза Гоцинь сияют при взгляде на другого, и эта картина терзала его, подпитывая внутреннее раздражение.

Когда Цао Цзюньмин видел искру в глазах Шэнь Гоцинь, направленную на другого, в нем росло непреодолимое желание сломать ее, заставить смотреть только на него.

— А сами-то вы пойдете на охоту, Чжэньшань-шао? — поинтересовалась Шэнь Гоцинь.

Хань кивнул и встал.

— О, да, я обещал её величеству поймать косулю на ужин, и мне уже пора.