Постойте-ка… Если сломает? Почему «если»? Никаких «если»! Он должен сломать себе шею. Идея подставить Панжуня показалась Цао гениальной. Если Панжунь убьет Ханя, это вызовет скандал, семейка Шэнь потеряет значительную часть своего влияния, и Гоцинь станет просто дешёвкой, разменной монетой. Но как сделать так, чтобы Панжунь совершил покушение, а он, Цао, остался в стороне? Как самому не замарать руки?

Напрямую предупредить Ханя Чжэньшаня о готовящемся покушении Шэня? Еще чего! Спасать жизнь этого хлыща он не намерен. Сообщить императрице о готовящемся покушении на её фаворита? Это непредсказуемо и опасно и значило бы подставить себя. Забавнее всего было бы известить саму Шэнь Гоцинь, что её собственный братец решил перерезать горло её возлюбленному, и тем стравить их.

Цао ухмыльнулся. Но Гоцинь может решить, что он просто ревнует. А вот что, если то же самое узнает принцесса Ли Ицзюнь? Она благосклонна к Ханю, и, если бы ей стало известно о готовящемся убийстве, она бы, несомненно, предприняла бы меры для задержания убийцы. Но как передать ей эти сведения, не оставляя следов?

Самому сообщать принцессе о готовящемся убийстве Ханя неразумно. Однако это мог сделать кто-нибудь другой, например, его двоюродная сестричка Сун Линьсинь, влюблённая в Панжуня и брошенная им. Вся сложность была только в том, чтобы довести эти сведения до девицы так, чтобы его самого после нельзя было ни в чём обвинить, как бы «случайно» проронить нужные слова в её присутствии…

Ли Лунчжэнь в императорской семье был любим, при этом его племянники и племянница любили его куда больше, чем отца-императора: дядя Лунчжэнь мог дать отеческий совет, поддержать и помочь. Но когда принцесса Ицзюнь неожиданно навестила дядю в его шатре на охоте, он поморщился, заранее понимая, что разговор будет тяжёлым. Принцесса, гордая и волевая, рыдала, заламывая руки, умоляла его помочь, как-то повлиять на Хань Чжэньшаня, заставить его ответить ей взаимностью. Безумно ревновала к красавице Шэнь Гоцинь.

Ли Лунчжэнь внимательно слушал жалобы племянницы. Его лицо омрачилось тенью сострадания. Он понимал ее горе, когда сердце, подобно непокорному жеребцу, стремилось туда, где ответное чувство было лишь миражом.

— Дитя мое, — начал он, его голос был мягок. — Любовь — это птица, которую не удержать в клетке. Ты можешь лишь создать условия, чтобы она сама присела на твоё плечо. Хань Чжэньшань — человек со своими желаниями. Иногда, — продолжил он, глядя девушке прямо в глаза, — мы цепляемся за то, что не наше, и в этой борьбе теряем самих себя. Я не могу заставить его любить тебя, Ицзюнь, — сказал он, тяжело вздохнув. Он положил руку ей на плечо. — Иногда лучше повернуть вспять, сохранив достоинство, чем идти вперед, теряя себя в погоне за несбыточным…