Шэня опасности не занимали. Хань должен умереть, и всё!

— Это безумие, Шэнь, шатёр императрицы всегда под усиленной охраной!— Цао попытался отговорить Шэня от безумных действий.— И думать не смей!

— Он не всегда у неё в шатре! Сегодня он уходил на Западную пустошь! Его не было почти полчаса. Если бы я знал об этом заранее, что стоило мне подстеречь его там и прикончить?

— На пустоши? В низине? Ты с ума сошёл? Она же отовсюду просматривается, — снова остудил пыл Шэня Цао. — Если от него избавляться, то только в монастыре Сяо Сюэцзюаня, чтобы это не выглядело связанным с дворцовыми делами. Он часто там бывает?

— Понятия не имею.

— В таком случае, надо всё разнюхать. Но здесь и думать об этом нечего. Он под защитой императрицы.

— У каждой защиты есть слабое место, — ответил Шэнь, пристально глядя вдаль. — Мы должны найти его. Может быть, кто-то недоволен им, как мы. Или кто-то, кого он предал или обидел.

Цао резко покачал головой.

— Не говори ерунды, Шэнь. Нельзя привлекать никого. Стоит промахнуться — и это сразу превратится в заговор против империи — и конец твоему роду.

РазговорШэня Панжуня и Цао Цзюньмина перетёк в шепот среди шелеста осенних листьев, и зародившийся в их сердцах план избавления от ненавистного соперника начал обретать реальные очертания, когда из-за дубового ствола появилась лиса.

Обычная вроде, рыжая. И только взгляд ее раскосых зелёных глаз был странным…

— Лисица… Откуда она?

Оба замерли. Лиса, словно почувствовав их страх, медленно повернула голову и усмехнулась, оскалив зубки, и мужчины ощутили холодок, пробежавший по спине.Усмешка, скользнувшая по её мордочке, казалась приговором, вынесенным без права на помилование. Потом лиса медленно отступила назад и скрылась за густыми ветвями, оставив Шэня Панжуня и Цао Цзюньмина наедине с шепотом осеннего ветра.

Цао Цзюньмин первым нарушил гнетущую тишину.

— Это… дурной знак, Шэнь, — прошептал Цао, его голос дрожал.

Как все, имеющие отношение к даосской мистике, он был весьма суеверен. Окружающий лес, еще недавно казавшийся безмолвным свидетелем их тайного сговора, теперь обрел зловещее величие. Солнце скрылось, странно потемнело. Что это было? Предзнаменование? Предупреждение?

— Это всего лишь лиса. Обычная лиса, Цао, успокойся,— усмехнулся Шэнь, уже успевший прийти в себя.

— Нужно уходить, — решительно сказал Цао.

Он повернулся и быстро зашагал к лошадям, Шэнь, поколебавшись, последовал за ним, стараясь не отставать. Он был разочарован поведением Цао, его осторожностью и явной трусостью, наглая же ухмылка лисы испугала его только на мгновение, потом он взбесился. Шэнь пришпорил коня, поскакал галопом, оставляя позади Цао, который, как всегда, спокойно ехал рысью. «Этой трусливой собаке не понять моей решимости», — думал Шэнь, сжимая зубы. Его снедала злость. Злость на Хань Чжэньшаня, на свою невесту, на свою сестру, на Цао, но больше всего — на себя. На то, что он, Шэнь Панжунь, не может разобраться с соперником, как всегда, с помощью силы.