— Здесь неплохо, — согласился вор. — Я понимаю вашу грусть, но время-то идет. Думаю, все здесь были бы рады, если бы в этом доме появилась милая леди.

Дуллитл поставил графин и торжественно сказал:

— Мой друг, этот мир действительно свободен от предрассудков. Но не я. Пусть судьба была немилосердна и забросила меня так немыслимо далеко — но и расстояние, и время не могут служить достаточными основаниями для того, чтобы я мог посчитать себя свободным от уз брака. Я, видишь ли, любил Маргарет. И девочек любил. Младшей, Алисе, был всего годик, когда я отправился в Афганистан. Прошло чертовски много времени, но как я смогу смотреть им в глаза, если судьба-шутница вернет меня в Британию? И как я смогу себе простить, если здесь останутся без отца другие несчастные крошки?

— Простите, док, — почтительно склонил голову Квазимодо. — Кажется, мои рассуждения крайне поверхностны и неуместны.

— Нисколько. — Дуллитл взял стакан. — Твои слова полны здравомыслия. Я же склонен к сентиментальности и романтизму. Нельзя надеяться на слепую судьбу. Ты совершенно прав — прошло слишком много времени. Кстати, подозреваю, что здесь кроется какой-то физический парадокс. Сведения, пусть и крайне нечасто доходящие до меня, о нынешних невольных гостях, попадающих в этот мир, наводят на грустные размышления. Похоже, несчастные приходят из разных времен. Или из разных миров. Вот, например, эта легенда об аэроплане, упавшем в одно из озер у Калатера. Я потратил десяток лет, вылавливая из слухов подробности этого знаменательного события. Похоже, это был не аэроплан, а нечто иное. По крайней мере на те аэропланы, что я видел, этот цельнометаллический летательный аппарат совершенно не походил. Впрочем, в бездне фантазий, навеянных сей полумифической катастрофой, весьма трудно выделить крупицы правды. А сказание о гигантской женщине, выловленной у побережья Скара?

— Да, я слышал. — Квазимодо махнул рукой. — По-моему, там сплошное вранье. Десять лет прошло, а все «желтки» в один голос уверяют, что лично видели, как рыбаки привезли великаншу. Она была вся обгоревшая до черноты, блестела как уголь и говорила на рыбьем языке. И на ней были мягкие латы с номерами.

— То, что она была черная и говорила непонятно, меня не удивляет. Но одежда? Судя по описанию, это были никакие не латы, а нечто очень похожее на короткие панталоны и корсет. Но почему с цифрами? Какая-то новая мода? Или в Американских Штатах восстановили рабовладение и клеймят чернокожим одежду?

— Великанша пропала, а одежда ее растаяла, — заметил Квазимодо. — Говорят, у нее были удивительные башмаки — все белые и в блестящих надписях. Башмаки таяли дольше всего. Слушайте, док, значит, вас не удивляет, что она была черной? Думаете, это ее настоящий цвет?