Мои раны и ссадины обработала прислуга. Владимир же не посчитал нужным пригласить врача. Это показывает, насколько мало его заботило моё здоровье. Хотя и так очевидно, что он собирался продать меня в рабство, но для чего именно — можно только предполагать. Так зачем ему было беспокоиться о моих ранах и ушибах?

Этот человек — моральное ничтожество. Таких, как он, нужно останавливать, пока они не причинили ещё больше вреда. Я ненавижу его всеми фибрами души. И не только потому, что он убил мою маму и хотел продать меня, как вещь. Вчерашней ночью я узнала, что он не только торгует людьми и наркотиками, но и детьми и органами. Даже думать не хочу, откуда он берёт детей и органы. Этот человек — чудовище. Омерзительное чудовище.

Когда солнце клонилось к закату, отец вошёл в мою комнату в сопровождении нескольких женщин. По его лицу было видно, что меня ждёт что-то неприятное, а времени побыть свободным остаётся всё меньше.

- Сделайте работу на высшем уровне, - сухо приказал он, не глядя мне в глаза. - Синяки не нужно скрывать, заказчику так даже больше понравится.

Услышав это, по моей спине пополз холодок. Мало того, что эта мразь продает меня, так еще и садисту, который надругается надо мной. Сначала сломает физически, потом морально, а затем, уверена, что вышвырнет в ближайший бордель. Завидное меня ожидает будущее, ничего не сказать. Какой же я была дурой, когда сначала жаловалась на жизнь в монастыре, а затем на то, что меня похитил Шейн.

- Что? - с отвращением прошипела я. - Стыдно смотреть мне в глаза.

- Ни капли. - выплюнул он, посмотрев мне в глаза.

Я была потрясена, сколько ненависти и презрения он испытывал ко мне. Но я не понимала, почему он так меня ненавидит. Я ведь не виновата в том, что родилась. Не то чтобы я жалела себя или жаловалась на судьбу, просто не могла понять, чем заслужила такое отношение.

- Почему? - спросила я его, когда он уже собирался выйти за дверь.

- Что именно? - вскинул брови он.

- Ты убил ее. - произнесла, удерживая с ним зрительный контакт.

- Потому что мне доставило удовольствие. - пожал плечами он.

В его взгляде не было ни капли сожаления. Этот человек, если его можно так назвать, никогда не испытывал раскаяния. Его следовало бы распять на кресте под палящим солнцем, чтобы его терзали стервятники.

- Полагаю, теперь ты спросишь о себе бедняжке? - На его лице играла гаденькая ухмылочка.

- Нет, - вздернула я подбородок. - Со мной все понятно. Я как заноза. Ты хочешь избавиться от меня, чтобы я больше не напоминала тебе о ней. Мерзавец.

Владимир молча покинул комнату, а меня принялись приводить в порядок, словно я не могла сделать это сама. Меня вымыли, уложили волосы, сделали лёгкий макияж и надели милое оливково-зелёное платье. Оно мне очень шло.