— И этот четвёртый знает про кирпичню, — Зыков провёл большим пальцем по ремню автомата.

— Знает. После взрыва кирпичню будут проверять. Но главное — в Гродно за одну ночь опустели три двора путейцев. Восемь человек ушли оттуда к кирпичне, девятая пришла отдельно. Если немцы проверяют подворные списки, а они проверяют, то три пустых двора…

— Это трое исполнителей, — Гена сдвинул лежавшую на пне карту и посмотрел на меня.

— Верно. Если немцы сложат пустые дворы с диверсией на путях, они возьмут всех троих. И Богатырёва — первым.

— Связь с Богатырёвым, — Зыков посмотрел на меня. — Надо… оборвать. Больше никаких встреч и так далее.

— Связь обрываем молчанием, — сказал я. — Никаких людей в город. Любая записка сейчас приведёт к Богатырёву быстрее нас.

Я позвал Чука.

Пацан вынырнул из-за земляного вала, где сидел, поджав ноги, и ждал.

— На сосну. Снимешь Петю, заберёте верёвку и всё, что оставили у наблюдательного места. Потом — в землянку за Мурзиком и оба к Даше. Из лагеря больше никуда.

— А Богатырёв?

— Если он умный, сам ляжет на дно. Если нет — ты его уже не спасёшь, только приведёшь к нему хвост.

— Понял, — Чук кивнул и ушёл. Бесшумно, как всегда, — только щиколотки блеснули в тёмной воде и пропали.

Я остался у пня, и меня трясло. Мелко, непрерывно, от усталости и от того, что кора перестала действовать. Даша вышла из лазарета, посмотрела на меня, ничего не сказала. Прошла мимо, к роднику, набрала воды в кружку и поставила рядом со мной на пень.

— Пей и иди ложись.

— Не могу.

— Можешь! Архип спит, Фрол сидит, Зыков на охранении. Ты — не нужен им сейчас, иди отдохни.

На этот раз я не спорил. Лёг у стены лазарета и провалился до сумерек. Разбудил меня Зыков — уже собранного Антося привели, Тарасов возвращался, а кашель впервые за день оставил мне несколько спокойных вдохов.

Ложный лагерь восточнее Кукуевки был готов, а отводный след огибал деревню и уходил дальше на восток. Тарасов доложил это коротко, не садясь.

К ночи мы сидели на тропе, за поворотом гривы, — я, Зыков, Гена, Ефремов, Слава и Антось. Тропа шла по сухому, между двумя мочажинами, и была единственным путём, по которому можно было пройти от южной окраины болота к северной, не увязнув.

Антось сидел рядом со мной, и его лицо в темноте было тёмным пятном без черт. Он говорил тихо, ровно, без запинок.

— Старший — силезец. Выговор тяжёлый, «р» картавит по‑ихнему, не по‑нашему. Он говорит мало, команды короткие. Второй — младший, баварец или откуда‑то с юга. «Ш» мягчит. Просил горячего, когда проходили мимо меня вчера. Я лежал в орешнике, метрах в двадцати. Он жаловался, что чай остыл. Третий не говорил. Может, местный, может, просто молчит. Четвёртый — с собакой. Собака на длинном поводке, овчарка, сука. Голос ровный, не рвётся. Ходит по сектору между кольями.