Я не поднялся. Лежал на второй стороне тропы с вальтером на мху и держал в прицеле последнюю тень, шедшую без фонаря. Моя работа начиналась там, где наш счёт не сходился.

Второго взял Гена. Быстро, без шума — обхватил сзади, прижал, и тот обмяк, может, от удара, может, от страха.

Третий, похоже, заметил, как Ефремов поднялся ему навстречу. Бросил фонарь, шарахнулся влево — туда, где Гена держал второго, — и с ходу полез через кусты. Ефремов метнулся ему наперерез, ветки затрещали, а потом один за другим прозвучали два хлопка.

— Ушёл? — я приподнялся, всматриваясь в темноту.

— Ушёл, — отозвался из кустов Ефремов. — По мне стрелял, но промазал. Я в ответ палить не стал. Его двух хлопков и так хватило — сейчас за полболота услышат.

— Плохо, — я повернулся к Антосю, который уже вернулся от мочажины. — Если выберется к своим, поднимет тревогу. Отсюда до их базы сколько?

— По сухому ходу около часа. Если в темноте тропу не потеряет.

— Значит, работаем быстро. Потом уходим.

Ефремов выбрался на тропу, прижимая ладонь к рассечённой веткой щеке. Мотнул головой и зло сплюнул под ноги.

Слава стянул старшему руки его же ремнём, затолкал в рот свёрнутый рукав и уложил лицом в мох.

Зыков появился рядом ровно в тот момент, когда Гена обо что-то споткнулся. Послышалось человеческое поскуливание, и Гена, матерясь, схватил с земли немецкий фонарь и посветил туда, где была «преграда».

В темноте, в грязи, прямо на животе и с руками на затылке лежал человек.

— Не стреляйте, — просипел он по‑русски. — Я не с ними! Меня заставили!

Я подошёл, присел рядом, вгляделся в лицо, которое подсвечивал Гена.

— Кто ты?

— Сам я из Кукуевки. Жена с дочкой там. А мельница у меня возле Бойска, на ручье.

— Почему ты с ними?

— Они утром на мельницу пришли, — он не убирал руки с затылка и всё сильнее вдавливал пальцы в волосы. — Сказали: либо ведёшь, либо расстрел на месте… а у меня жена… и дочка…

— Бойск далеко?

— Хутор в паре километров отсюда. Мельница на ручье, за околицей.

— Ты знал про тропу?

— Знал. Я её сам чистил! От корней, от валежника, чтоб по ней ходили.

— Зачем?

— Она в обход идёт! — мельник наконец оторвал одну руку от затылка и махнул куда-то в сторону камышей. — Мимо Кукуевки, через топь. Я хотел, чтоб они здесь ходили, а не через деревню. Чтоб не топтали огороды! Чтоб не заглядывали в окна! Чтобы они ушли…

Убить его было проще всего. И хуже всего.

«Прибить? За то, что пытался увести немцев от своей деревни?»

Пойдёт с нами. На острове разберёмся.

— Вставай, — я ухватил его за рукав. — Пойдёшь с нами.

Он убрал руки, упёрся в грязь и начал медленно подниматься. Пальцы скользили по мокрому мху, плечи он втянул и всё время косился на мои руки.