— Вот там и щупай. Руками, сколько надо, хоть до утра. К рабочей мы подойдём один раз — уже зная, что делаем.

Фрол пожевал губами.

— Умно, — буркнул он наконец. — Я бы полез.

— Знаю, что полез бы. Потому и говорю.

— А я? — спросил Богатырёв.

— А вы остаётесь.

Он выпрямился.

— Я эти пути тридцать лет ногами меряю.

— И потому вы мне нужны на станции, в дежурке и живым, а не в кустах у насыпи. У вас смена и ночной пропуск. Возьмут вас в бурьяне — и кончится не только операция. Кончится всё.

Он поспорил ровно две фразы и сдался.

И вот это мне понравилось меньше, чем если бы он упёрся намертво. Человеку, которому очень хочется полежать ночью рядом с твоими людьми и посмотреть на них вблизи, я бы задал ещё пару вопросов. Просто пока было некогда.

— И вот ещё что, — сказал старик уже в дверях, застёгивая ватник. — С завтрашнего дня линию будут прикрывать моторной дрезиной с бронещитами и пулемётом. Ночами.

Я кивнул, будто это была мелочь.

А про себя сложил: броня пойдёт по той самой линии, вдоль которой человек уходит быстрее всего. Значит, уходить придётся не вдоль. Значит, поперёк, через открытое — и я пока даже не знал, сколько там этого открытого.

Сутки из трёх сгорели.

* * *

На разведку мы вышли в ту же ночь.

Богатырёв довёл нас до водопропускной трубы, показал в темноте рукой три направления — старый запасный, столбовую линию, зольный отвал — и ушёл на смену. Ему в дежурке и полагалось быть. Это было и его алиби, и наша страховка: если ночью что-то пойдёт не так, он будет сидеть под лампой на глазах у своих.

Дальше мы разошлись.

Гена ушёл влево, к столбам. Фрол, кряхтя и матерясь шёпотом, уполз вправо, за отвал, к своей заросшей стрелке.

А я забрался в кусты на низком бугре, откуда просматривался и стрелочный участок, и будка, и длинная прямая, уходящая к станции.

И лёг один.

Без Архипа рядом было пусто и неуютно, как в комнате, из которой вынесли печь. Двадцать дней у меня за плечом стоял человек, который слышал лес раньше меня. Теперь я сам себе был охранением, и это тоже была цена, которую я заплатил вчера, за одну минуту, в тёмной будке.

Фонари на стрелках горели под жестяными козырьками, свет падал вниз, узкой полосой на щебень. Пахло мазутом, углём и мокрой глиной.

Смотрел я, к слову, не столько на стрелку.

Стрелку изучали Фрол и Гена. У меня была своя задача, и я себе её назначил сам: понять, как отсюда уходить.

Труба под насыпью. Канава вдоль неё. Отвал — рыхлый, следы держит, но сверху с него всё видно. Дальше — низина, осока и болото, до которого от путей выходило шагов четыреста открытого места.