Я лежал и смотрел, и до меня доходило.

Дежурный махнул фонарём порожняку — а понял это машинист маневрового. Пар стлался между путями, порожняк грохотал рядом, оба фонаря работали в одном секторе. Окрик утонул в железе и шипении, а из будки паровоза машинист видел только свет. Сделал не то, что ему велели, а то, что успел разобрать.

Это была не чертовщина.

Это была лазейка.

А потом из будки вышел второй человек.

Не дежурный. Этот был с винтовкой за спиной — охранник. Он пошёл вдоль стоящего маневрового, светя фонарём под колёса, под буксы, под раму.

И шёл он в сторону зольного отвала.

Туда, где лежал Фрол.

Рука сама поползла к телогрейке, под которой был «вальтер». Машинально, само, без меня.

«Нельзя стрелять».

Я убрал руку и заставил себя смотреть не на охранника, а на фонарь.

Луч ходил низко. Он не поднимался ни на кусты, ни на отвал, ни на насыпь. Он шёл по земле, под вагоны, вдоль колёсных пар.

«Он не ищет людей. Он проверяет габарит: не подложено ли чего под колёса и не зацепило ли что при осадке. Ему до отвала дела нет».

У нас с Фролом было условлено: фонарь пошёл в твою сторону — не двигаешься, лежишь, дышишь в землю. Шумит и решает кто-то другой. Гена сидел у линии с горстью щебня в кармане и ждал моего свиста, чтобы бросить камень в сторону водокачки.

Я эту монету не потратил.

Потому что охранник искал не нас, а бросок в темноте немцы запомнят, и завтра здесь будет ходить не один человек с фонарём, а трое с собакой. Одна ночь тишины стоила дороже, чем спокойствие моих нервов.

А в следующую секунду меня скрутило.

Грудь дёрнулась изнутри, поднялось знакомое, сухое, режущее — и пошло вверх, к горлу. Охранник был шагах в сорока. По воде и щебню звук идёт как по трубе.

Я успел.

Сунул руку за пазуху, выдрал из узелка щепоть коры, забил её в рот и прикусил, вжался лицом в мокрый мох и выпустил кашель на выдохе — коротко, в рукав, в землю, в самого себя. Грудь рвало. В глазах поплыли красные пятна. Горькая ивовая слюна текла по подбородку.

«Не сейчас. Что угодно, только не сейчас».

Второй толчок я поймал и раздавил в горле. Третий сам сошёл на нет.

Я лежал, уткнувшись носом в мох, и дышал через раз, как через соломинку.

Охранник дошёл до края отвала, поводил фонарём по чёрной насыпи, зевнул так, что я услышал, и повернул обратно.

Он ни разу не посмотрел вверх.

Потом что-то крикнул дежурному. Маневровый загудел, осадил назад и убрался в тупик. Унтер снял замок, перевёл стрелку обратно, запер и погасил семафор.

А после — вернулся в будку и снова закрутил ручку.

Я лежал ещё долго. Не из осторожности. Просто пока перестала трястись рука…