Четыреста. Вот и посчитал.

Вдоль линии уходить было нельзя. Вдоль линии завтра пойдёт моторная дрезина с бронещитами и пулемётом, и от неё по прямой не убежит никто и никогда.

Значит, поперёк. Через трубу, канавой, и в воду.

Я лежал, считал шаги до каждого укрытия и запоминал, где на этих четырёхстах шагах человека видно, а где нет.

Вскоре после полуночи в будке зазвонил телефон.

Я не услышал звонка — я увидел, как в щели ставен дёрнулся свет. Потом дверь открылась, и вышел дежурный. Немецкий унтер в шинели, с фонарём.

Он прошёл вдоль пути, посветил под ноги. Потом взялся за рычаг, и стрелка лязгнула — остряки прижались к рельсу коротко и зло, будто клацнули зубы. Унтер наклонился, проверил рукой, накинул замок.

И только после этого пошёл к семафору.

«Вот так, — отметил я. — Сначала стрелка. Заперли. Потом сигнал. И не иначе, потому что иначе — под откос».

Крыло семафора поднялось, фонарь на нём сменил цвет.

Через минуту из темноты донёсся стук колёс. По основному пути шёл маневровый: приземистый паровоз с тендером и несколько пустых платформ. Он подошёл к стрелке шагом, встал, дежурный махнул ему фонарём — коротко, вниз и в сторону, — и состав, шипя, осадил в тупик.

— Сигнал, — выдохнул я себе в рукав. — Проверка. Стрелка. Замок. Семафор. Движение.

Всё было именно так, как описывал Богатырёв, только в правильном порядке. Система работала.

А потом дежурный вернулся в будку — и я увидел, как он сел к аппарату и закрутил ручку.

Он докладывал.

Я вцепился в эту мысль обеими руками и потащил её к себе.

«Он не просто исполняет. Он отзванивается обратно. Значит, у любой команды есть хвост».

Дальше пошло то, чего я не ждал.

На соседнем пути загрохотало, и из темноты со стороны станции вынырнул состав. Не маневровый — длинный, тяжёлый, шёл ходом, не думая тормозить. Я вжался в землю: пахнуло горячим железом, паром и угольной гарью, и мимо, мимо, мимо потянулись вагоны.

Пустые. С распахнутыми дверями, гулкие.

Порожняк уходил назад. Туда, откуда пришёл гружёным.

«Оборот, — понял я. — Они гонят сюда гружёные, вываливают всё у рампы и гонят пустые обратно. Одна нитка, и по ней всё ходит туда и сюда, как челнок».

Хвост порожняка прогремел и растаял, и в наступившей тишине вдруг зашипел маневровый в тупике.

Он тронулся. Медленно выкатился обратно на основной путь — и встал поперёк, перегородив и его, и выход из тупика.

— Что за чертовщина? — шепнул я в мох.

Из будки вылетел дежурный. Он орал и махал фонарём так, что свет метался по щебню. Машинист высунулся из окна, ответил что-то в темноту. Никто никого не слышал.