И снег выпал. Я слышала, в Дивноводном короткая зима. Она ведь может быть тёплой, верно?
🜛🜛🜛
— Наташ. А как ты их хранить будешь?
— Так в ящике, ты же его и принёс.
Дима задумчиво почесал подбородок. Вареников вышло триста восемнадцать штук — не считая двух дюжин Диминых творений, которые я уже сложила в чугунок и поставила на печь. Разделочные доски, противни и даже перевёрнутые крышки, занятые ровными рядами вареников, глазели на меня из всех углов кухни; и ведь это самый широкий поднос я уже убрала в комнату!
Пожалуй, вареников действительно хватило бы для не слишком большого праздничного ужина.
— Думаешь, не влезут?
— Влезут, — вздохнул он. — Когда замёрзнут.
Я снова посмотрела на вареники. И глухо выдохнула:
— О…
«О» вышло самым настоящим «о»: поскольку подходящей этажерки в доме не было, мы так и не придумали ничего умнее, чем вынести всё это безобразие на улицу и составить на табуретки и поленья до полного замерзания, когда можно будет ссыпать вареники в кульки и убрать на хранение.
В этот замечательный план, увы, закралась ошибка. Ошибку звали Арсу.
Она, как и полагается кошке, бродила сама по себе, хотя я запускала её в дом по первому же мяву, делилась мясной обрезью и лично для неё покупала сметану — я полагала, что кошка собирает мзду со всех окрестных домов. От поглаживаний она царственно уворачивалась, но и когтей не распускала.
До того момента, как увидела вареники.
Вареники показались Арсу не иначе Божественной ягодой. Она успела украсть четыре штуки, прежде чем Дима наловчился кидаться в неё снежками. Я не попала ни разу, зато слепила маленького смешного снеговичка и поставила его на место сгинувших вареников.
Потом Дима принёс из дома стул и табурет. И мы сидели с ним на заснеженном дворе, как два дурака, и охраняли вареники от кошки.
Куртка пахла лекарствами и спиртом. Я не удержалась и высушила его варежки через эфир, а он ругался и грел мои пальцы в своих ладонях. Я снова смеялась и розовела ушами, а потом неловко воевала с запутавшейся в слоях шарфа косой.
Дима распутал шарф, пригладил мои волосы, легонько дёрнул за кончик. Потом поцеловал — и мы медленно, холодно целовались среди снега и вареников, пока у меня не зашумело в голове.
У него была мягкая борода. И добрые глаза. И весь он целиком был уютный и славный, но у меня всё равно пекло губы, а ещё я казалась себе ужасно, ужасно испорченной, и надо было, наверное, что-нибудь сказать, но…
Он поцеловал меня ещё раз, настойчивее. Я неловко тронула языком его губу, он аккуратно прикусил в ответ мою, и у меня стыдно задрожали коленки. Пар от нашего дыхания смешивался и превращался в иней, на мягкой бороде Димы стаивали снежинки. Носу холодно, а губам жарко. Пальцы мёрзли — я оставила перчатки в доме и поленилась за ними вернуться, — а в животе каталось что-то тёплое.