Дима, смешно высунув язык в сторону, лепил свой четвёртый по счёту вареник. Не очень понятно, как у него это получалось, но Димины вареники были примерно вдвое длиннее моих.
— И что вы сделали?
— Неделю ползали по всей округе. Это же не просто так, чтогости в собачьей стае…
Тайное знание пока не умело хорошо объяснить, откуда приходилигости . Они были порождениями эфира, овеществлениями тонкого слоя. Раньше в Ордене считалось, чтогости — это обязательно зло, чёрные тени на изнанке мироздания. Теперь эта теория считается оспариваемой, но новые теории были одна страннее другой и выглядели ничуть не более правдоподобными.
Так или иначе, там, где обнаруживался один одержимый, часто бывал и другой — так что инквизиторы обязательно обходили район, внимательно вслушиваясь в малейшие колебания эфира. И если маршруты человека отследить обычно довольно легко, то сучьи собаки из стаи в дюжину голов успели облаять чуть не четверть Вежска.
Никаких другихгостей мы тогда, правда, не нашли.
— А укушенных?
— Собаками?
— Ну да.
— Так эти сами должны были до травмпункта дойти за прививками от бешенства.
— И всё? Агости ?
— А чтогости ? А-а-а! Ты про эту байку! Но это выдумка, детская пугалка. Одержимость не передаётся ни бытовым путём, ни воздушно-капельным, ни даже через кровь!
— А половым?
Я снова пнула его в лодыжку, и Дима уронил вареник.
— Собаки ещё ничего, — авторитетно сказал он, выкладывая на кружочек теста начинку и притаптывая её вилкой. — А вот лошади!.. Ты когда-нибудь видела, как кусаются эти твари?!
— Они же травоядные.
— Они с придурью, а это хуже! То есть лошадь не хочет тебя сожрать. А кусает так, как будто хочет! Нас как-то вызывали…
Он рассказывал всякие врачебные ужасы, но очень смешно, ещё и на себе показывал — даром, что это вроде как плохая примета. Особенно хорошо у него выходило пугающе вращать глазами. Я смеялась, потом делала строгое лицо и перекладывала вареники на противень, а потом опять смеялась.
Я дура, наверное. Взрослая баба, посвящённая, инквизитор. Я экзорцизмов за жизнь прочла больше, чем иной горожанин — вывесок. Куда покатилась моя жизнь, во что я превратилась?
Мне не смеяться надо было, а плакать. Над всеми несбывшимися мечтами, над тем, что прошло пятнадцать лет, и я теперь ничего из себя не представляю, учу в поселковой школе вещам, которые никто не хочет слушать. Над тем, что у моих ровесниц — семьи, устроенный быт, работа, соседи, стаж в трудовой книжке, родительские собрания, а у меня…
Вместо этого я смеялась так, что аж слёзы брызнули. Потому что было и правда очень смешно, а рассказ о лошадиной анатомии Дима щедро снабжал бранью пополам с восхищением. Ещё потому, что его вареники были как на подбор длинны и дырявы, но мне ничто не мешает запечь их в сливках, и тогда никто не заметит их несовершенств. И ещё потому, что он улыбался, и даже такая дура, как я, могла понять, что это не дружеская улыбка.