Вместе с тем у шаманов были, кажется, и какие-то другие духи — по крайней мере, из рассказов Елизаветы Александровны выходило, что шаман говорит с ними. А мне он сказал, будто бы духи поведали ему о тёмной комнате. Хотя откуда бы шаману знать хоть что-то о тёмных комнатах?
Я могла бы предположить, что шаманы называют духами отражения в эфире. В конце концов, мир един, и мы — в зависимости от своей веры, — разными способами постигаем непостижимое. Служителей в первую очередь учатвидеть в эфире; умениеслышать приходит позже, спустя годы обучения, и далеко не ко всем. Только самые опытные из служителей могутпотрогать эфир илипочуять в нём что-то.
Это не об эфире, конечно же. Эфир невидим и молчалив. Но мы, люди, ограничены нашим человеческим восприятием; когда мы поднимаемся на тонкие слои, когда наши души касаются высокого, мы вынуждены придать своему пониманию ту форму, которую может выдержать физическое тело. Оттого все служители видят эфир немного по-разному.
Мы выбираем способы, с которыми больше знакомы, которым умеем доверять, в которых лучше отличаем настоящее и придуманное. Не так сложно услышать эфир, как сложно отличить услышанное от показавшегося. Может быть, шаманы слушают эфир и принимают это за разговоры с духами.
Кто знает, какую часть тех разговоров следует считать галлюцинацией.
Я записала это соображение, снабдив его очередным вопросительным знаком.
Следующим мне следовало спросить, смогла бы я, как служительница и посвящённая высокой ступени, вернуть саму себя так, как это сделал Уэмо. Ответ на этот вопрос во многом зависел от того, насколько я была мертва, и уклончивые Димины объяснения заставляли меня хмуриться. В момент клинической смерти, когда связи духа и тела только надорвались, — возможно, я могла бы. Спустя полчаса… я бы скорее доверила пострадавшего поселковому фельдшеру без медицинской укладки, чем себе самой.
И вылечить Елизавету Александровну я не взялась бы тоже. То я; но она была княжной — и её за щедрые пожертвования наверняка смотрели лучшие служители исцелением, которые тоже не смогли ничего сделать. Не смогли сделать то, что сделал шаман.
Шаман, которого я не могла увидеть в эфире. Шаман, который спрашивал, стану ли я его сжигать… хм.
Я выписала ещё пару вещей о шамане, которые показались мне потенциально имеющими значение, а потом отвлеклась на заточку карандаша. И точила так усердно, что укоротила бедный карандаш наполовину, прежде чем заставила себя вернуться к тетради.
В-третьих. Никитинский зал, ритуальный рисунок. Я могла поручиться, что как минимум пару последних месяцев его не использовали, но едва ли все десятилетия своего существования он служил исключительно украшением павильона. Кто-то черпал природные силы и использовал их для своей магии. Вряд ли шаман — но кто сказал, что шаман не делал того же?