Звук раздался снова. Я не могла определить, что он такое: это был глухой, странный звук, ни на что толком не похожий. Он прервался, и я повторила его в своём сознании, запоминая во всех деталях и пытаясь найти ему объяснение.
Может быть, это кошка? Но в эфире я не заметила кошки. Кошка гуляла сама по себе.
Я заставила себя сесть. Пошарила ногами по холодному полу, но не смогла найти тапки. Звук повторился снова, и теперь я смогла определить: он шёл снизу, из погреба.
«Мыши!» — возмущённо воскликнул во мне мамин голос.
Но это не звучало как мышиная возня.
Я встала, накинула на плечи рубашку, поправила серебряные браслеты, зябко повела плечами. Было уже довольно холодно, хотя печь ещё не догорела. В погребе не было электричества, и мне пришлось нащупать на столе ручной фонарик — свет ударил белым потоком, и я заморгала, привыкая к нему после темноты.
Крышка погреба была тяжёлой, а лестница — крутой. Сверху я не заметила ничего подозрительного и теперь убеждала себя, что одна нервная инквизиторша от провинциальной тоски завела себе паранойю. Третья ступенька скрипела. На полу погреба лежал фанерный щит, кое-как покрытый олифой и оскаленный шляпками гвоздей. Даже в тёплых носках стоять на нём было не очень приятно.
Я огляделась. Луч света мазнул по полкам, пересчитал вязанки чеснока, рассеялся в квадрате открытой крышки люка, уткнулся в жестяную банку с растительным маслом. Я посмотрела вниз…
Я стояла по колено в воде.
Теперь, когда я поняла это, я почувствовала и то, как лёгкое волнение то заставляет воду подняться выше и лизнуть бедро, то обнажает колено. Вода была тёплая и совершенно совпадала с температурой тела, что делало её почти неощутимой для кожи, а влажный след кололо холодом, и этот холод отравлял мою кровь и взбирался всё выше.
Я зябко обняла себя руками. Подол ночной рубашки набряк, сделался тяжёлым и тёмным и будто пытался утянуть меня на дно. Вокруг плавали, игриво покачивая круглыми боками, тыквы, с полок на меня глазели банки с соленьями, оглушительно пахло квашеной капустой. На полу затопленного погреба гибла картошка, но я даже не могла разглядеть её в воде.
Эта вода… она не была прозрачной. Она казалась сияющей, светящейся будто слои эфира, мерцающей мыльными пузырями. По полкам плескались металлические блики.
Я стиснула зубы и щёлкнула фонариком, погружая погреб во тьму.
Вода сияла. Вода сияла так, как не может сиять ничто в реальном мире. Она всё равно что разгоралась изнутри, она дышала волшебством, она обнимала меня с материнским теплом, и по телу, давно забывшему, как это бывает, лилась чистая, ни с чем не сравнимая сила.