— Ты в порядке?
Я неопределённо пожала плечами. Я пока сама не понимала, в порядке ли я.
— Меня остановили у школы, — Дима решительно взял меня за плечи и переставил глубже в прихожую, зашёл внутрь сам и закрыл дверь. — Попросили проверить по-соседски… Пётр Васильевич был очень обеспокоен.
— Пётр Васильевич?..
В моей голове всё ещё кружила сияющая рыба, и смысл его слов доходил до меня с большим опозданием.
— Ты не пришла на урок, — Дима потрогал лоб и, оттянув веко, посветил мне в глаз фонариком.
У него были сухие руки, а от света хотелось часто-часто моргать, и…
Тут я наконец спохватилась и, вывернувшись, бросилась в комнату к часам.
— Твою мать!.. Прости своей дочери момент слабости… твою мать, твою мать, твою мать!
Я заметалась по комнате, наскоро расплетая то чудовище, в которое превратилась моя коса после сна, и на ходу выпрыгивая из носков. Свитера полетели из шкафа всей стопкой разом, колготки я сдёрнула с батареи, рубашка… рубашка…
— Я никогда не опаздываю на работу, — я натягивала колготки, не особенно заботясь о том, что на меня смотрит мужчина. В конце концов, я собиралась с этим мужчиной спать, и вообще, он врач, он меня откачивал, что он там не видел. — Никогда! Не понимаю, почему не сработали будильники. У меня два будильника. В Дивноводном есть часовой мастер? Мне будет очень нужен часовой мастер!
Дима молча сгрёб все свитера в охапку и уже собрался плюхнуть их на письменный стол, когда вдруг замер:
— Наташа?
— А? — я замерла в позе цапли, на одной ноге и с гармошкой колготок где-то на уровне колена.
— Это… что?
— Где? — я вытянула шею, но чуть не навернулась.
— Это… хм. Да не мельтеши ты!
— У меня там дети!
— Не переживай, их пристроили дорожки чистить, во имя Плана.
— Не богохульствуй.
Дима махнул на меня рукой, я наконец победила колготки, подошла к столу…
Я хорошо помнила, чем была занята весь вчерашний вечер. Я пыталась убедить себя, что противоестественная дичь, которая творилась в Дивноводном, всё ещё поддаётся хоть какому-то контролю и осознанию. Кажется, тетрадь я оставила на столе — но я со всей определённостью не посыпала её чешуёй.
В первый момент чешуя показалась мне серебряной, сверкающей; крупные блестящие чешуинки — одна к другой, как большие пайетки с праздничного платья. Потом, проморгавшись, я сообразила, что всё это было игрой света; чешуя как чешуя, крупная, рассыпанная по всему столу и поверх моей тетради с каракулями.
Чешуя была совершенно сухой. Я с трудом представляла, что нужно сделать, чтобы получить такую картину. Почистить рыбину, промыть отходы в сите и разложить на газете сушиться?.. Это было совсем не похоже на остатки вчерашнего ужина с сушёной воблой или чего-нибудь в этом роде. Скорее… на что-то ритуальное.