Моему доброму имени наверняка не помогло то, что в дороге я спрашивала Андрея Андреевича о местном кладбище. Правда, ничего интересного я не узнала: кладбище и кладбище, Бог его знает, сколько там покоится народу.
Наверное, мне следовало наведаться туда сегодня же. Но в посёлке есть церковь, а при церкви — я наводила справки, — служительница, посвящённая четвёртой ступени. Не стоит ожидать, что на кладбище что-то окажется не в порядке, или уж по крайней мере — что мне удастся обнаружить это сразу.
А вот поговорить со служительницей мне, конечно, стоило. Познакомиться, посмотреть алтарь, предложить свою помощь (вежливо, но без лишнего энтузиазма). Но на дворе всё-таки суббота, а значит — завтра се́дмица[1] и еженедельная служба. Во-первых, не следует сегодня мешаться в церкви. Во-вторых, не далее чем завтра мы в любом случае встретимся.
Наконец, я могла бы посетить школу. Именно ради школы меня и пригласили в Дивноводное: четвёртая ступень посвящения не позволяла местной служительнице выбрать стезю знания, и вот уже третий год в Дивноводном подростки не изучали науки Ордена. Едва ли кто-нибудь из них очень об этом печалился, но закон требовал иного; в школе мне будут рады чрезвычайно, и все эти занавески, картошка и загодя затопленная печь были тому подтверждением.
Но работает ли местная школа по субботам? В моих сопроводительных бумагах об этом ничего не было сказано.
Потому вместо ожидающих моего внимания чрезвычайно полезных и достойных дел я предалась манкому зову сиюминутной выгоды, а именно — отыскала в прихожей таз, мыло и пару изорванных простыней, явно заготовленных на ветошь, и принялась намывать шкафы, а затем и раскладывать вещи. Особенное внимание досталось обёрнутым в газеты книгам: каждую следовало раздеть, обтряхнуть, погладить по корешку, и каждой выбрать на полке место, в котором она станет хорошо себя чувствовать.
Темнело в Дивноводном медленно. Сперва я увидела сквозь два окна, как в доме через дорогу зажёгся фонарь — его жёлтый свет ещё не казался ярким. Потом сгустились молочные сумерки, а на мою освящённую таинствами кровь покусился запозднившийся местный комар. И лишь пятнадцать или двадцать минут спустя небо потемнело настолько, что садик перед домом стал прибежищем теней.
Тогда я накрыла книги платком с вышивкой и ушла на кухню.
Зоя Игнатьевна хорошо постаралась: здесь были и посуда, и кое-какой запас круп, и прихватки, и даже фарфоровая статуэтка тигра. У тигра был длинный хвост — длиннее него самого — и обведённые золотистой краской полоски, а вот морда подкачала. Из распахнутой пасти смешно вываливался язык, глаза казались испуганными, а внутри тигр был пустотелым, и в его глотку при желании можно было запихнуть палец.