— А Савватей Кузьмич мне, кстати, должен. Давно. Передайте при случае, мил человек, раз вы с ним теперь знакомые. Мне самому неловко напоминать. Он гордый.
Илья остановился. Обернулся.
Курочкин сидел под иконой, положив белые руки на стол, и смотрел на него приветливо.
— И внучка у него, — добавил он, — честная девица. Честнее деда. Кланяйтесь.
***
На Студенец они выбрались только на другой день, после полудня, — с козыревским возом, который продал в Мшанске клюкву и шёл назад порожним. Козырев-младший, рябой парень лет двадцати, всю дорогу молчал, а у поворота на гать сказал, не оборачиваясь:
— За указ — пятак.
— Я знаю, — сказал Илья.
— Ну, знай, — сказал Козырев и больше не говорил.
Нюта первой увидела.
Первой ленточки, у края поляны, где Илья стоял с компасом в тот вечер, когда совпала Нютина ладонь, — не было. На ветке остался узел, тугой, мокрый, Нютин двойной, а хвоста не было. Срезан у самого узла, ровно, ножом. Нюта постояла, глядя на узел. Потом пошла к следующей.
Следующей не было тоже.
Они прошли все четыре квадрата, с двадцать третьего по двадцать шестой, от метки к метке, — и ни на одной ёлке не осталось красного. Только узлы. Двадцать три узла. Кто-то шёл здесь ночью по их же сетке и знал, где искать. Следов — ничего, что можно записать: мох распрямился, глина у Студенца затекла.
Некоторые хвосты лежали во мху, у корней, — мокрые, уже не красные, а бурые. У двадцать пятого квадрата Нюта подняла один и села на кочку.
Она долго не плакала. Илья думал, что не заплачет вовсе. А потом заплакала — зло, некрасиво, по-детски, вытирая нос рукавом, и сквозь слёзы ругалась такими словами, каких Илья в Меже ещё не слышал и половины не понял.
— Это кто? — спросила она наконец, отплакавшись. — Это кто, дядь Илья?
Он не ответил.
Он думал: Курочкин. «Куда завтра». Он сказал «нет» — и вот тебе завтра. Он думал: Козыревы. Пятак. Он думал — не хотелось, но сметчик не умеет не досчитывать — про человека, который вчера на закате уехал из Мшанска на гнедой кобыле и ни разу не обернулся. Двадцать вёрст. Ночь. Ласточка дорогу знает. Нож за голенищем — у Нюты дедов, а у деда, надо полагать, свой.
А может, никто из них. Может — Водило. Здесь всё можно списать на Водило, оттого здесь так легко жить.
Он ничего не записал.
Он достал из-за пазухи вчерашний кумач — тридцать две ровные ленты — и пошёл к первой ёлке. Срезанный узел развязывать не стал. Повязал новую ленту рядом, чуть выше, тем узлом, которому выучился у Нюты, — с третьего раза. Потом пошёл к следующей. По компасу. Сто пар шагов — сто пятьдесят метров. Минута тишины.