«Снег — ориентировочно конец ноября. Срок — 3–4 недели».
Посмотрел на это. Цифры были правильные.
Он закрыл блокнот и убрал его во внутренний карман, к компасу.
Наверху, во дворе, за продухом, кашлянуло, зачихало — и пошла трещать, ровно, на весь двор, сенькина машина.
Глава 13. Право говорить
Тридцать второй день он проспал.
Не весь — до полудня он сидел в розыскной на своей койке у двери и переписывал из блокнота таблицу набело, на лист серой казённой бумаги, взятый у мальчишки-писаря под честное слово. Переписывал медленно, по линейке, как переписывают смету для заказчика, которому она не понравится. Месяц — находок — утрат. До семи дней, от восьми до четырнадцати. Свыше пятидесяти пяти — ноль. Кто-то из розыскников сказал, что Зимин, по ходу, пишет донос на Ухвата, а Серафим сказал: «Дело», — и лёг спать в сапогах. Потом Илья сложил лист вчетверо, положил под подушку, лёг сам и проснулся, когда за окном было уже темно, а во дворе ржали лошади.
Он не стал смотреть, кто приехал. Он лежал и слушал. Простучали по торцам колёса, хлопнула калитка у ворот, Евлампий Савич что-то сказал, и ему ответил тихий женский голос, слов не разобрать. Потом через двор, через стену конюшни, через щели в полу, тонко и неровно, — так, будто кто-то трогал провод, — пошёл треск сенькиной машины, хотя был уже поздний вечер и машину на ночь глушили.
Значит, лампочка в кабинете горит, подумал Илья. Значит, она туда пошла. Не к себе, не спать, не ужинать — в кабинет.
А потом, может быть, вниз.
Он полежал ещё, считая пульс. Восемьдесят восемь. Для человека, который проспал полдня, многовато.
***
Утром он вошёл к ней без доклада.
Тюрин в регистрационной успел только привстать за конторкой и сказать: «Зимин, вы куда, она не…» — а Илья уже прошёл по коридору мимо лозунга про порядок в описи, мимо лампадки, мимо войлочной двери, которую в первый раз ему открывали, и толкнул вторую дверь, не постучав.
Лампочка горела. Она горела, видимо, всю ночь: стекло было мутное, тёплое на вид, и под ней на столе лежали бумаги в том особом порядке, в каком они лежат у человека, который ни одной из них не прочёл, а только перекладывал. Ставень был закрыт. Пахло табаком.
Агния Фёдоровна сидела за столом в сюртуке, застёгнутом под горло, и что-то писала. Она подняла глаза, посмотрела на него и дописала строку. Поставила точку. Положила перо.
— Доброе утро, Илья Андреевич.
Он развернул лист и положил его перед ней поверх её бумаг.
Она не взяла его в руки. Она наклонилась и прочла так, как он сам читал журнал в первый день, — сверху вниз, не торопясь, не поднимая головы, — и он видел, где она задерживается. На январе. На «после отсидки». На последней строке.