Он подождал. Минуту — как положено.
— Разрешаю, — сказал он.
Глава 18. Карта дороже вас
Шли не по дороге.
Дорога на Гриву была углежоговская, с колеями по колено, — по ней прошли бы и пять подкованных коней. Поэтому Илья повёл в обход, через сухой бор, по той самой Горелой рамени, где в начале месяца искали Ферапонта: там сосны стоят редко и под ногами не мох, а хвоя, сухая, тихая. Ухватов шёл сзади и молчал. Нюта шла впереди и тоже молчала, и это было хуже всего: Нюта, которая молчит больше получаса, — это уже не Нюта, а какое-то стихийное явление.
Илья считал шаги. Сто шагов — семьдесят пять метров, они же тридцать пять саженей. Переводить из одной меры в другую, не теряя остатка, — это, пожалуй, единственное, чему он научился в Меже по-настоящему.
К полудню вышли к Ольховке.
Ручей был тот же — чёрный, неширокий, в бурых травяных бородах, — только теперь по краям у него стоял ледок, тонкий, как слюда. Нюта присела у воды первой. Илья подошёл и тоже присел.
На глине у самой воды был след. Маленький, косой, с бороздой от носка. Подшитый валенок Прокопия, который мальчик двадцать дней тащил по шпалам, по пашне, по гари, — и тут же, рядом, наступая на него, широкий сапожный, с подковкой на каблуке. Сапог стоял сзади и чуть сбоку. Так стоят, когда держат за ворот.
— Воду пить водили, — сказала Нюта.
— Или умываться.
— Умываться, — сказала Нюта, — у нас не водят.
Выше по берегу, в ольшанике, были обломаны ветки — не зверем, на уровне груди, — и на тропе лежал конский навоз, вчерашний, уже подмёрзший. Ухватов поворошил его носком сапога, как поворошил бы угли.
— Овсом кормят, — сказал он. — Не сеном. Богато живут.
Илья записал в блокнот: «Ольховка. След Т. + сапог. Навоз ~сутки». Время — по солнцу, которого не было.
***
Избушку они смотрели из ельника — с той стороны, где ельник подходил к ямам ближе всего. Двести саженей. Ухватов, лёжа на брюхе на лапнике, сказал «двести», Илья сосчитал про себя — получилось четыреста двадцать с чем-то метров, — и подумал, что четыреста — плохое число. Потом подумал, что числа не бывают плохими, и тут же перестал в это верить.
Пять коней стояли у коновязи под навесом, где углежоги летом держат кули. Кони были хорошие, сытые, под попонами. Из волокового окна избушки шёл дым — тот самый, прямой, как нитка. Двое в тулупах кололи дрова. Один сидел на крыльце с ружьём поперёк колен — не с трёшкой, с кремнёвым, длинным, — и курил. Ещё один, длинный и сутулый, ходил вокруг избы медленно, как сторож, и у него в руке был короткий кнут с медной головкой.