— Ничо, — сказал Савватей Кузьмич. Он не вставал с лавки и продолжал жевать калитку. — Ничо, Дарья. Это у них бывает. Как дойдёт — кто ревёт, кто ругается, кто молчит. Один у меня, помню, плясать пошёл. А этот вишь — смеётся. Ничо. Отсмеётся.
Илья отсмеялся. Не сразу, но отсмеялся. Выпрямился, вытер лицо. В избе было тихо, только за занавеской всхлипывала Глаша, и Петька шёпотом ей что-то говорил. Пачка была у него в руке, он чуть её не смял, — разжал пальцы, посмотрел. Цела.
Он аккуратно положил её обратно, на белую тряпицу, уголком к иконе — так, как она лежала.
Потом повернулся к Нюте. Нюта сидела на лавке, поджав ноги в огромных дедовых сапогах, и смотрела на него без страха — с тем же жадным любопытством, с каким на гати смотрела на горящий рукав.
— Нюта, — сказал Илья. Голос у него был ровный, хриплый, почти нормальный. — Скажите мне, пожалуйста. Какой у вас год?
Нюта подумала. Видно было, что она именно подумала, — прикинула, правильно ли сказать, — а не вспоминала.
— Лето семь тысяч пятьсот тридцать пятое, — сказала она. И, помолчав, спросила с интересом: — А у вас?
Глава 3. Оттуда не ходят
Ушёл он во втором часу ночи.
Весь вечер он готовился к этому так, как готовился бы к выходу группы: без суеты и по пунктам. Узнал у Петьки, сколько до «того места, где деда тебя нашёл», — Петька сказал: «А версты три. Через мох и в ёлки», — и Илья пересчитал версты на шаги, и вышло примерно четыре тысячи двести. Высушил штаны. Не высушил сапоги: сапоги стояли у печи и пахли, как пахнет резина, которая весь день думала о болоте. Съел, сколько дали, и попросил ещё, и Дарья дала молча, и Савватей Кузьмич одобрил: «Жрёт — значит, жить будет». Сходил на двор, постоял, посмотрел на небо. Звёзд не было. С болота поднималось белое, ровное, и к сумеркам дальний край деревни уже стоял в нём по пояс.
Туман, подумал он. Значит, сегодня тоже будут звонить.
Он лёг на лавку у стены в куртке, отвернувшись, и при лучине написал в блокноте, прикрывая страницу локтем:
«1 окт. День 1. Ближние Мхи, Мшанский уезд (?). Год — 7535 (?).
Связи нет. Дорог нет. Столбов нет.
Ночью — к камню. Ждать звона. Обратно по азимуту СВ».
Подумал и приписал: «Не дурить». Потом зачеркнул: глупо было писать себе то, чего всё равно не сделаешь.
Изба засыпала долго. Ворочалась за занавеской Глаша, Дарья вздыхала на печи, Петька что-то бормотал во сне про козу. Савватей Кузьмич храпел на полатях обстоятельно, с переливами, как храпят люди, у которых чистая совесть и полный живот. Илья лежал и ждал колокола.
Колокол не звонил.