Он лежал и ждал. Туман стоял в решётке. Колька храпел. На голенищах сапог у нар сохли портянки. Илья смотрел на них и повторял про себя, чтобы не думать о другом: угол — раз. Край через подъём, туго, — два. Пятка — три.
Глава 6. Бабка под выворотнем
Утром туман сошёл в реку, и двор бюро загремел.
Илья проснулся от свистка. Свистели во дворе, коротко и зло, три раза, и сразу залаяли собаки — много, на разные голоса, как лают лайки, когда их ведут не на цепь, а в лес. Колька сел на нарах, с соломой в волосах.
— Чего там? Пожар?
— Не знаю.
Илья подошёл к внутренней решётке. Во дворе, между трактором и окошком казённой, стояли восемь мужиков в армяках и треухах, у каждого на груди медная бляха величиной с блюдце. Лайки рвались с поводков. Один держал шест с колокольцем, и колоколец позвякивал сам по себе, от собачьей возни.
Посреди двора стоял рыжий.
Широкий, в серой шинели без погон, с ружьём за спиной стволом вверх. Нос перебит и сросся чуть вбок, отчего лицо казалось всё время повёрнутым к собеседнику не прямо. На груди, на цепочке, свисток. Он не кричал. Он говорил негромко, и восьмеро слушали его так, как слушают человека, который кричит.
— Тимоха и Ефим — с собаками по гряде, по верху. Фома с колокольцем — вдоль. Звонить без перерыву. Кричать. Остальным — по сухому, по борам, в низину не лазить, там окна. До темна. — Он оглядел их. — Вопросы?
Вопросов не было.
— Пошли.
Они пошли к воротам гурьбой, лайки впереди, колоколец позади, и Илья машинально считал: восемь человек, пять собак. Столько «Вологда» привозила на одной «газели».
У ворот рыжий посторонился, пропуская своих, и за его спиной Илья увидел конопатое лицо под платком, сапоги не по ноге и косу, которую на бегу забросили за спину.
— Митрофан Ерофеич! — крикнула Нюта. — Митрофан Ерофеич, а с вами можно? Я Гриву знаю! Я дорогу покажу, там, где углежоги…
— Ступай домой, — сказал рыжий, не оборачиваясь.
— Я ж дорогу…
— Дорогу Тимоха знает. Ступай. — Он вышел за ворота. С площади донеслось: — Девка в Глуши — к беде.
Нюта осталась у ворот одна. Постояла. Пнула створку сапогом — дедовым, большим, створка даже не дрогнула. Потом повернулась и увидела Илью.
Лицо у неё изменилось быстро и целиком, как у Глаши, когда той дают калитку.
— Дядь Илья!
Она пересекла двор почти бегом. Евлампий Савич, коловший у стены свои чурбаки, сказал «ну» — не полену, а ей, — но Нюта уже стояла у решётки и держалась за прутья, как и он, только снаружи.
— Ой. Ну да. Отсидка. — Она оглядела его: портянки, бирку, щетину. — Похудел. А тебя повесили, я видала. Средняя доска. Пустой, а? — Она хихикнула и тут же сделала серьёзное лицо. — Ты не обижайся. У них все пустые.