— Это в листе написано.
— Ну, в листе. — Аким махнул рукой. — В листе чего хошь напишут. Я грамоте не учен.
— А где мальчик?
— Почём я знаю.
— Он же ваш. По листу. Вы его на семь лет взяли. Кормить, учить. Он у вас в Гончарном конце живёт. Так написано.
Аким перестал улыбаться — не испуганно, а озадаченно, как человек, которому сказали, что у него, оказывается, есть корова.
— У меня? — переспросил он. — Да у меня самого угла нету.
Илья помолчал. Нашатырь ел глаза, и он моргал.
— Аким, — сказал он. — Как его зовут?
— Кого?
— Мальчика. Вашего.
Аким посмотрел на него — честно, прямо, светлыми тюринскими глазами, в которых не было ни хитрости, ни страха, ничего, кроме недоумения и остатков вчерашней браги. Потом пожал плечами и снова взял паяльник.
— А мне почём знать? — сказал он. — Мне сказали — подпиши, я и подписал. Мне за то полгривны дали.
Глава 12. Книга утрат
Ящик был тот же, сосновый, с номером на торце, написанным мелом поверх другого номера, стёртого. Евлампий Савич поставил фонарь на полку, снял ящик, сдул с крышки пыль и открыл.
— Твоё, — сказал он. — Гляди.
Рация лежала на дне, как кирпич, обмотанная своим же ремешком. Рядом — две батарейки, тёплые на вид и мёртвые на деле. Сухарей не было: сухари, видимо, списали как скоропортящееся. Телефон лежал сверху, экраном вниз, и Евлампий перевернул его пальцем, осторожно, как переворачивают жука.
— Палата, говорят, не берёт, — сказал Евлампий. — У ей четырнадцать таких. Или пятнадцать. Лежат. Палата их по осени пересчитывает, а толку.
— Я знаю, — сказал Пряхин.
Он стоял за спиной у Ильи, в дверях кладовой, и не входил. Пенсне было на носу. Руки он держал сложенными на животе, поверх нарукавников, и так крепко, что пальцы побелели.
— Феофан Гордеич, — сказал Илья. — Привнесённое — собственность находки?
— Собственность, — сказал Пряхин. — Кроме изъятого Палатой по описи и кроме оружия.
— Палата его по описи изъяла?
— Не изъяла. Наложила руку. До решения. — Пряхин помолчал. — Решения нет. Решения, Зимин, по неликвиду не бывает. Его забывают.
— Тогда я его вам дарю.
Евлампий посмотрел на Илью, потом на Пряхина, потом взял фонарь с полки и сказал, что в Отстойнике у него печь не прикрыта.
— Погоди, — сказал Пряхин. — Евлампий Савич. Погоди. Ты свидетель.
— Чего я свидетель?
— Дарения.
— А, — сказал Евлампий. — Ну.
Он остался.
Пряхин вошёл наконец в кладовую — бочком, будто боялся что-то задеть, хотя задевать в проходе было нечего, — и протянул руку. Илья положил ему в ладонь телефон. Пряхин не сжал пальцы. Он держал его на раскрытой ладони, как держат на рынке яйцо на просвет, и смотрел.