Внизу, в подвале, сенькина машина закашляла, как кашляла всегда к полуночи, когда Семёнова смазка густела на холоде. Кашлянула ещё раз. Выровнялась.
Потом лампочка над воротами мигнула и погасла.
Илья посидел в темноте, глядя туда, где она была. Снег шёл и в темноте — его не было видно, только слышно, как он трогает стекло.
Глава 21. Пришла сама
Валенки Илья научился носить к Рождеству. Не надевать — надевать он научился ещё в Опоке, — а именно носить: не думать о них, не переставлять ноги, как ходули, не цепляться носком за порог. Мальчишка-писарь сказал, что это случилось на святках, в один день, будто кто переключил. Илья не помнил. Помнил только, что однажды дошёл от розыскной до кладовой и ни разу не посмотрел вниз.
С печью было хуже.
Печь в розыскной топил Фома, а в Ближних Мхах, когда Илья ночевал у Моховых, — Дарья. Но Дарья ходила доить к соседке, и в такие утра печь доставалась Илье. Он делал всё, как его учили: лучина, береста, щепа, потом поленья клеткой, вьюшку открыть, заслонку прикрыть. Береста загоралась. Щепа загоралась. Потом из всех щелей выходил дым, Петька с Глашей кашляли на полатях и смеялись, а Савва с лавки говорил, не открывая глаз:
— Трубу, сметчик. Трубу сперва грей.
— Я грею.
— Ты избу греешь. А трубу — нет.
Как греют трубу, Илья так и не понял. Это было что-то такое, что делалось руками, без слов, как узел на гати, и объяснить это Савва не мог, а Илья не мог понять без объяснения. Он записал в блокнот: «Труба. Греть отдельно?» — и подчеркнул вопрос. Вопрос висел с декабря.
Глушь стояла под снегом. Снег лёг в ноябре, потом его прибавляло каждую седмицу, и к январю на моховинах было по пояс, а в ельниках по колено, и лес стал тихий и простой, как чертёж: ель, ель, сосна, просека, ручей под настом. Находок не было. С ноября — ни одной. Номер 4123 так и стоял в журнале последним, и Гаврила Тюрин, проверяя итоги, каждый раз заглядывал на чистую строку под ним, как в пустой колодец.
Розыск зимой не сидел. Ухватов этого не терпел: «Розыск сидит — розыск киснет». После каждой метели он посылал людей по жданкам — посмотреть, не намело ли следов, не стоит ли кто. Не стоял никто. Но ходили. Илья брал линию Мхов: от звонницы до жданки у Студенца и дальше по краю, до Гривы. Ходил с Нютой.
Нюта носила бляху поверх тулупа, на груди, и время от времени, когда думала, что он не видит, трогала её рукавицей — проверяла, на месте ли. Ходила она на коротких широких лыжах, подбитых камусом, и уходила вперёд так, что Илья, на таких же лыжах, только видел её спину и слышал, как она ворчит, что он «опять как корова на льду».