Илья встретил его на площади, у столба с досками находок. Пасынков стоял в своём камуфляже «берёзка», выцветшем до белёсого, поверх него — казённый армяк, на голове — шапка, которую ему, видно, кто-то дал, — и читал описи. Читал внимательно, шевеля губами, как читают объявления о продаже машин.

— Андреич, — сказал он, обернувшись. — Здорово. А ты чего в тулупе? Куртку-то где?

— Отдал.

— Кому?

— Мальчишке одному. Замёрз.

Пасынков покачал головой, но расспрашивать не стал: в Пено, наверное, тоже отдавали куртки мальчишкам, и тоже не объясняли.

— А меня выпустили, — сказал он. — Видал? Бирку оставили. — Он показал запястье. — Говорят, три года носить. Ну, носить так носить. Я в армии жетон два года носил, ничего.

— Куда теперь?

— А вот. — Пасынков кивнул на доски. — Востребователя жду. Мне Люся объяснила, как оно. Только на меня, говорит, спрос маленький: пятьдесят восемь, нога. Охотник — тут каждый второй охотник. — Он сплюнул в снег, аккуратно, в сторону. — Я тут думаю к деду твоему проситься. К Савве. Мне сказали — ноги ему поломали. Значит, мужик в доме нужен. Дрова, вода, снасти. Я по снастям могу. И по Глуши я… — Он запнулся. — Ну, по Глуши он меня сам научит. С лавки.

— Он злой сейчас.

— Злой — это ничего. Тамара у меня тоже злая была, тридцать лет. — Пасынков помолчал, и на лице у него было то самое, что Илья видел в Отстойнике: человек повторяет про себя номер телефона. — А весной, Андреич, ты мне дорогу покажешь? На Вязовый мох. Ты ж знаешь. Ты оттуда вышел. Я так прикинул — по рельефу, если с Мхов на закат, вёрст сколько-то, — там же наш Вязовый мох, кашинский, он же рядом с Пено, считай. Если там тот же мох — значит, и выйти можно. Сам. Ногами. Ну?

Илья смотрел на него.

Он знал, что весной на Вязовом мху никого не будет. Ни в субботу, ни в воскресенье. Что поиск Геннадия Петровича Пасынкова, охотника из Пено, пятидесяти восьми лет, свернули — не знал когда, но знал наверняка, потому что у охотников так: две недели, три, потом жена сама просит свернуть, чтобы похоронить хотя бы без тела. Что если Пасынков весной пойдёт на Вязовый мох, он будет ходить по нему ногами, сам, и никто его не позовёт, и он либо вернётся, либо нет, и вернее — нет. Он знал это так же точно, как знал, сколько бетона идёт на квадратный метр полотна.

Он мог сказать это в октябре. В Отстойнике. Над половиной «LD». Тогда было окно, и он молчал.

— Посмотрим, — сказал он. — Весной. Ногу береги.

— Сберёг, — сказал Пасынков и усмехнулся. — Видишь? Хожу.

Он постоял ещё, глядя на доски, потом хлопнул Илью по плечу — там, где синяк от Саввиной слеги давно прошёл, — и пошёл через площадь, к Гончарной слободе, слегка припадая на левую ногу. На снегу оставались его следы — большие, косые, в сапогах.