Илья смотрел, как он идёт, пока он не свернул за угол.

***

Ночью Илья не спал.

В розыскной храпели. Фома во сне говорил «стой», Серафим — что-то неразборчивое про коня. Ухватов не храпел, он спал, как всегда, неслышно, на спине, с трёшкой у стены в головах. Илья сидел у окна на своей койке, в полушубке поверх свитера, при огарке, и держал на коленях блокнот.

Блокнот был толстый, растрёпанный, разбухший от воды. Кашинские страницы с «Тёпой». Октябрьские — отсидка, «пустой», «куртка — 6 гр.». Сетки квадратов. Таблица. «Сказать — Молчать». «Пасынков, 58 л. Не сказал». Календарь с двумя столбцами и «Вывод:», после которого было пусто. В конце не хватало одного листа — вырванного, с неровным краем; край торчал бахромой, и Илья его не обрывал.

Он перевернул на чистую страницу.

Подумал. Написал наверху, печатными буквами, как пишут заголовок сметы:

«СВЕЖИЕ».

Ниже — из журнала, по памяти; он сегодня днём смотрел журнал за ноябрь, проверяя Гаврилины итоги, и запомнил, не стараясь. Номера, имена, лета. Пометка «св.» стояла у всех троих:

«4121, Ганичев С., 19 л., солдат.

4122, Мирошина Л., 34 г.

4123, Брагин Т., 27 л.»

Солдат девятнадцати лет. Срочник, значит. Ушёл из части, может быть, или отстал на учениях, — тогда его ищут, и ищут хорошо: армия своих не теряет по бумагам, она их теряет по-другому, но по бумагам ищет. Мирошина, тридцать четыре года. Мать, может быть. Или нет. Брагин — двадцать семь, это возраст, когда пропадают по пьяни, и ищут таких три дня. Как Люсю.

Он посидел над этим.

Снег — это всё, что он знал, и это было немного. Зимой утрат почти нет. Зимой не ищут, или ищут мало: зимой в лес ходят только те, кто ищет по-настоящему, — Илья знал таких, у него в отряде было человек пять, и Варя когда-то была шестой. Весной снег сойдёт. Весной будет туман.

Он не знал, что сделает с этими тремя. Сказать им — значило сказать «можно домой» людям, которые не знают, ищут ли их. Не сказать — значило сидеть в журнальной и сводить им итоги. Он не знал, решится ли. Он вообще перестал за себя ручаться — после Опоки, после заколки, после ровной подписи.

Он взял карандаш и провёл под тремя именами черту. Ровную, по линейке — линейкой был край беловика карты, сложенного вчетверо.

Как под сметой. Черта есть — значит, дальше будет итог. Сумма. Подпись. Дата.

Итога он не написал.

Посидел, держа карандаш над строкой. Потом закрыл блокнот, положил его во внутренний карман полушубка — карман был мелкий, не такой, блокнот торчал, — и застегнул крючок.

За окном опять пошёл снег. Мелкий, сухой, наискось, в свет над воротами. Двор был белый, и на белом — две цепочки Евлампиевых следов, туда и обратно, уже почти заметённые.