Он учил её зимнему. Тому, что знал по отряду и чего здесь не знал никто, потому что здесь зимой никого не искали.

— Замерзающий раздевается, — говорил он. — Запомни. Найдёшь человека в снегу без шапки, без рукавиц, тулуп рядом лежит — не думай, что его ограбили. Он сам снял. Ему в конце жарко.

— Врёшь.

— Не вру. Это называется парадоксальное раздевание.

— Пара… чего?

— Неважно. Сам снял — запомни.

— А потом?

— А потом он залезает куда-нибудь в тесное. Под корень, под лапник. Как в нору. Ищи в норах.

Нюта смотрела на него, сощурившись от снега.

— Ты откуда знаешь?

— Находили.

— Живыми?

Он не ответил, и она больше не спрашивала. Она вообще стала меньше спрашивать с ноября. Больше смотрела.

Вечерами в розыскной он учил остальных — как тропить по свежему, как отличить вчерашний след от позавчерашнего по тому, осыпались ли края. Ухватов сидел в углу и слушал. Однажды сказал: «Это ты к весне готовишь», — не спросил, а сказал. Илья ответил: «К весне».

В Мхах он сидел у Саввы.

Савва ходил теперь по избе на двух палках, переставляя их, как циркуль, и ругался на каждом шаге — тихо, длинно, с выдумкой. Мезенцев в декабре снял лубки, сказал «срослось криво, но срослось» и оставил бутылку полынной. Савва сказал, что Мезенцев — единственный честный человек в бюро: не врёт, что лечит.

Они играли в шашки. Шашки Савва вырезал сам, пока лежал: белые — из берёзы, чёрные — из той же берёзы, но закопчённые над лучиной. Доска была нацарапана ножом прямо на столе. Савва играл хитро и бесчестно, переставлял шашки, когда Илья смотрел в окно, и, пойманный, говорил: «Это она сама. Ветром».

— В избе ветра нет.

— У меня есть. Из тебя дует. Ты как дверь открытая, Илья, вечно из тебя сквозит.

Буян лежал под лавкой и вздыхал. Дарья гремела ухватами. Петька рисовал углём на заслонке — Илья однажды увидел там кубическое дерево и квадратного человечка и долго стоял перед заслонкой, пока Петька не спросил: «Чё? Нюта показала. Говорит, это так на том боку рисуют».

— Так, — сказал Илья. — Рисуют.

Было тепло. Была калитка с ефимовкой, клюква в мёде, «сметчик» вместо «светлячка». Была Нюта, которая приходила с мороза красная и злая, швыряла рукавицы на печь и рассказывала, как Серафим опять пошёл по своему же следу и полдня тропил сам себя. Илья смеялся. Он ловил себя на том, что смеётся, и что ему хорошо, и что он сидит в этой избе, как сидел бы у себя на Пролетарке, если бы на Пролетарке были Савва, шашки и Буян под лавкой.

Почти счастлив, сказал он себе однажды, по-сметному, как пишут «почти выполнено». Девяносто процентов. Остаток — десять. Остаток лежал у него во внутреннем кармане полушубка, в блокноте, под чертой: три имени и пустое место для итога. И ещё одно — в журнальной, в столе мальчишки-писаря, в бумажке: розовая заколка с кошачьей головой. Он её не выбросил. Он не знал, зачем держит. Отчёт был сдан, заколка числилась приобщённой, и Агния ни разу про неё не спросила.