Так нельзя, думал он, глядя, как Савва жульничает. Так нельзя, чтобы было хорошо. Это неправильно.

А потом Савва говорил: «Дамка», — и он забывал на полчаса.

***

В ту ночь он остался в Мхах.

Весь день мело. Метель началась с утра, сухая, колючая, с полуночного ветра, и Илья с Нютой, дойдя до жданки у Студенца, повернули назад: следов всё равно не увидеть, а своих — не найти. К вечеру ветер лёг. Снег перестал. К полуночи небо очистилось, высыпали звёзды — крупные, как будто их кто-то протёр, — и ударил мороз. Такой, что брёвна в стенах стреляли, как из трёшки.

Илья проснулся от звона.

Сначала он не разобрал. Лежал на лавке, под полушубком, и слушал, и думал, что это опять стреляет стена. Потом понял. Частый, неровный, торопливый звон — будто кто-то звал и сбивался, и начинал снова. Звон на заблудших. Тот самый, который он слышал в первую ночь, ещё на том боку, и принял за физику.

— Не туман, — сказал Савва из темноты.

Он не спал. Илья видел его — сидит на своей лавке, опёршись на палку, и смотрит в окно. В окне было светло от звёзд и от снега.

— Не туман, — повторил Илья.

— Зимой не звонят. — Савва помолчал. — Сорок лет живу — зимой не звонят.

Илья встал, натянул валенки — не глядя, правильно, — надел полушубок, шапку. Нюта свесилась с печи, в рубахе, с распущенной косой.

— Я с тобой.

— Одевайся.

Мороз был такой, что в носу слиплось на первом вдохе. Дым из труб стоял над деревней прямыми белыми столбами, и ни одна собака не лаяла — даже Буян, выскочивший за ними в сени, только прижал уши и вернулся под лавку. Звон шёл сверху. Звонница торчала над избами чёрным пальцем, и на ней, под самым навесом, кто-то был.

Евстигней стоял у колокола в одной рубахе и в валенках на босу ногу, без шапки, и держал верёвку двумя руками. Когда Илья поднялся по двенадцати ступенькам, он как раз ударил ещё раз — и остановился. Колокол гудел. Гул уходил в мороз, в лес, в Глушь и никак не кончался.

— Евстигней, — сказал Илья.

Евстигней посмотрел на него. Борода у него была в инее, и ресницы тоже.

— Ты зачем звонишь?

— Не знаю.

— Как не знаешь?

— Спал, — сказал Евстигней. — Встал. Пошёл. — Он посмотрел на свои руки на верёвке так, будто это были чужие руки. — Как толкнул кто.

— Кто?

— Не знаю, Зимин. Вот те Никола. Я и тулуп не взял.

— Сколько ударов?

Евстигней открыл рот и закрыл. Илья видел, как он считает и не может сосчитать, — и это было страшнее, чем звон. Евстигней всегда считал. Сто ударов по свечке и молчок, так было договорено, и он ни разу не сбился, Илья сам проверял по часам.

— Не считал, — сказал Евстигней тихо. — Не считал я.