Нюта сняла с себя платок и накинула ему на плечи. Он не заметил.

Илья подошёл к краю звонницы. Отсюда, с высоты, Глушь была видна вся — до самой Гривы, синяя под звёздами, ровная, безо всякого тумана. Ни огня. Ни звука, кроме гула, который всё ещё стоял в ушах. Он сделал то, что делал всегда: снял шапку, закрыл глаза. Минута тишины. Мороз схватил уши сразу, как клещами.

Ничего. Где-то в лесу треснуло дерево. Потом ещё одно, дальше. Больше ничего.

— Пойдём? — сказала Нюта шёпотом. — К жданке?

Он надел шапку.

Ночью, в мороз, по пояс в снегу, две версты до жданки. Без следа, без тумана, без отклика. Он сам учил их, всю зиму: зимой ночью не ходим, зимой ночью ты сам станешь тем, кого ищут, утром — по свету, по свежему, цепью. Он сам это им вбивал. И он помнил Дениса. Помнил ночь, когда снял группы. Пятьсот тридцать три шага.

Он стоял на звоннице и не знал, что сделать. Впервые за всю зиму — не знал.

— Отклика нет, — сказал он наконец. Голос вышел казённый, как по рации. — Звук не локализован. Выходим с рассветом. Евстигнея — в избу, к печи. Немедленно.

Евстигнея увели домой; жена заголосила, Нюта на неё цыкнула, совсем как Дарья на Петьку.

До утра Илья не спал. Сидел у окна в избе Моховых, в полушубке, и смотрел на звёзды над Глушью. Савва тоже не ложился. Они не разговаривали. Один раз Савва сказал:

— Вошла в дом в ясный день — к беде.

— Это про находок.

— Про них.

— Никто ещё не вошёл.

— Ну, — сказал Савва и больше ничего не сказал.

Илья достал блокнот, нашёл последнюю записанную страницу и при лучине написал:

«15 янв. День 107. Звон 02:10 (по звёздам, ±). Ясно, мороз, тумана нет. Евстигней: „как толкнул кто“. Ударов не считал».

Подумал и дописал: «Святки». Потом зачеркнул — к делу не относится. Потом посмотрел на зачёркнутое и подумал, что не знает, что здесь к делу относится, а что нет.

***

На рассвете он пошёл к Евстигнею — посмотреть пальцы. Пальцы были белые на концах, но гнулись. Евстигней сидел на лавке, смотрел в пол и молчал. Один раз сказал: «Колокол-то — он ведь тяжёлый. Его так не раскачаешь, с одного маху». И опять замолчал.

Когда Илья вернулся к Моховым, Нюты не было. Лыжи её от стены пропали, Буяна под лавкой не было тоже.

— Ушла, — сказал Савва. — Ещё затемно. Сказала — ты велел с рассветом. Рассвет и есть.

— Одна?

— С Буяном.

Илья открыл рот — сказать то, что говорил всегда, что сам написал пятым пунктом в отрядной методичке и что столько раз повторял этой самой Нюте: один не ходишь никогда. Никогда. Ни при каком отклике.

И закрыл рот.

— Куда пошла?

— К жданке. Куда ж ещё.