Илья лежал и смотрел в чёрный потолок. Он думал о Савве. Не о том, что Савва сделает, — об этом думать было бесполезно, — а о том, как Савва сидел у ручья на корточках, над тропкой по инею, долго, и потом встал и сказал своим: ослаб мальчонка. Ногу волочит. Левую.
Он сказал это не Курочкину. Он сказал это себе. Так говорят, когда видят.
— Зимин, — сказали от двери.
Ухватов не спал. Лежал лицом к стене и слушал. Голос у него был негромкий, ровный, без насмешки.
— Савватей лучше меня Глушь знает, — сказал он. — Лучше тебя с твоими квадратами. Он за сорок лет там каждую кочку… Если он ищет — он найдёт первым.
Илья смотрел в потолок. Крестики на листе, восьмидесятая верста, кружок без подписи. Тринадцать, двенадцать, одиннадцать, десять. Левая нога. Пятеро конных и лайка против двух мужиков и девчонки. До снега — две недели, может, меньше. Это было правдой, как правдой было то, что говорил в Опоке отец Мелетий, и спорить с ней было нельзя. С ней можно было только работать.
— Значит, нам надо не искать, — сказал он. — Нам надо считать.
Глава 17. Последние выходные
Гуси шли низко.
Илья услышал их раньше, чем увидел: над трактом, над серой, примёрзшей колеёй, в белёсом небе, похожем на непромытое стекло, раздался скрип — как будто где-то наверху несли много несмазанных телег. Потом из этого неба выпал клин, кривой, растрёпанный, с отстающими на хвосте, и прошёл так низко над ельником, что было видно, как работают крылья. Гуси переговаривались. Деловито и без паники, как люди, которые опаздывают на поезд, но ещё не очень.
Ухватов, шедший впереди, остановился и задрал голову. Нюта тоже. Ямщик на встречной подводе придержал лошадь, снял шапку и перекрестился — не на гусей, а куда-то вообще.
— Низко, — сказал Ухватов.
— Низко, — согласилась Нюта.
Больше никто ничего не сказал. Все трое — Ухватов, Нюта и ямщик — подумали одно и то же, Илья это видел. Это одно и то же здесь знают с рождения, как таблицу умножения, и говорить это вслух так же глупо, как говорить вслух, что дважды два — четыре.
Он вспомнил. Второй день, телега, широкая гать в два наката, плечо, разбитое слегой, и Савва на передке, сутулый, в своей заячьей шапке, говорит, глядя не на Илью, а на небо: «Ты, светлячок, примету запомни, пригодится. Как гуси низко пойдут — через седмицу снег. Хоть ты кол на голове теши. Через седмицу». Тогда гуси шли высоко, в синем, и Илья подумал, что его везут продавать, и никакие приметы ему не пригодятся. А вот запомнил.
Он достал блокнот.
— Опять, — сказал Ухватов, не оборачиваясь.
— Что — опять?