— Первая вещь, — сказала Пелагея с гордостью. — Степан Ильич, свёкров дед. С-под Селижарова. Пятьдесят один год как вышел. На тракторе вышел, с плугом, — трактор потом Палата увезла, а ключ он в кармане унёс. Шестерню вон тоже — с того трактора. Палата отдала, им не надо.

— А зуб? — спросил Илья.

Пелагея всплеснула мукой.

— Брешут! В Опоке, да? В коробке? Брешут, ироды! Все зубы при нём в могилу легли, я сама обмывала! Это у них зуб коровий!

Илья извинился за Опоку и спросил про ночь. Пелагея перестала улыбаться.

— Было, — сказала она. — Нынче ночью. Я рыбники на находины пекла, с вечера, — пять противней, на холод в сени, на ларь. Встала до света — опару глядеть. Иду в сени. А в сенях — он.

— Кто?

— Мальчонка, — сказала она тихо. — В валенках. В куколе. Стоит у ларя и рыбник ест, прямо руками. Луна в окошко — мне видно. А я стою и думаю: Господи, да это ж Степан Ильич пришёл. На находины-то. Сказывают — приходят. — Она перекрестилась. — А он обернулся. И глаза — как у зверька. И в дверь. Два рыбника унёс. Я и не крикнула. Я за ним в двери — а там уж никого. Только по инею — тропка. К ручью.

— Он был в чём? — спросил Илья. — Куртка какая?

— Синяя вроде. Луна же. Не знаю.

Нынче, подумал Илья. Не позавчера. Полсуток.

— Это не всё, — сказала Пелагея.

— Утром, только развиднелось, — конные. Пятеро. Не наши, мшанские, в добрых тулупах. Спрашивали: не видали ли мальчонку. Я сказала — видала. Ночью. Рыбники. — Она запнулась. — Я ж не знала, что не надо. Гривенник дали. Один, старый, — тот с коня слез, пошёл к ручью, к тропке. Долго там сидел на корточках. Потом пришёл и говорит своим: на Мокрый лог пошёл, через гарь, а там на тракт выйдет, ему дорогу сократить охота. И ещё сказал — ослаб, говорит, мальчонка. Ногу, говорит, волочит. Левую.

— Какой старый? — спросил Илья.

Он спросил, хотя уже знал. Он видел, как Нюта, стоявшая у двери, перестала жевать.

— Кряжистый такой, — сказала Пелагея. — Бородой лопатой. В заячьей шапке, ухо одно торчком. С лайкой.

Нюта поставила кружку на лавку — аккуратно, донышком, — повернулась и вышла во двор.

***

До вечера она не сказала ни слова.

У ручья, на мокром, левый валенок ставился косо и чертил носком. Ухватов посмотрел, сказал: «Волочит, точно». У Мокрого лога, на гари, тропка ушла под конский след — пять подкованных лошадей истоптали всё. Илья ходил кругами до темноты. Нюта ходила рядом. Он поставил на листе крестик на восьмидесятой версте — «12.11, ночь. Рыбники 2. Левая нога» — и рядом, чуть в стороне, второй, без подписи. Потом подумал и обвёл его кружком.