Дверь скрипнула. Вошла Нюта, румяная с мороза, с мешком, и остановилась на пороге, задрав голову.

— Ой, — сказала она. Второй раз за неделю. — Сколько ж их…

— Три тыщи с лишком, — сказал отец Мелетий. — Я считал, когда молодой был. Потом бросил. Мохова, что ли? Савватеева? Похожа. Прабабку ищешь?

— А тут есть? — Нюта шагнула к стене.

— Должна быть. Если приходила. Ищи. Внизу не ищи — внизу старые. Ищи, где посветлее.

Нюта пошла вдоль стены, задрав голову, шевеля губами. Номера прабабки она не знала. Ей не номер был нужен.

Илья вышел на паперть. Над ярмаркой горели костры, где-то пели — нестройно, пьяно и хорошо. Мороз взял крепче, и звёзды были мелкие, острые, как на рекламе зимней резины. Он стоял и думал, что старик ему поверил, но не согласился, и он старику тоже, и что это был, пожалуй, самый честный разговор за последние две недели.

Нюта вышла минут через двадцать.

— Не нашла, — сказала она.

— Их там много.

— Много, — согласилась она. И, помолчав: — Она, может, и не приходила. Дед говорил — она Николе не верила. Она «Приму» курила и говорила, что Бога нет. — Нюта вздохнула. — А первая вещь у нас — «Прима». Пачка. Вот и молимся на неё. На пустую.

***

Мальчик обошёл Опоку задами, как Илья и думал, — по огородам, вдоль реки, — и у перевоза, за селом, утащил с плота чью-то рукавицу. Одну. Это нашли наутро, к полудню, накружившись по выгонам: перевозчик рукавицы не хватился, хватилась жена. Илья поставил на шестидесятой версте крестик: «9.11. Рукавица. Руки мёрзнут».

На шестьдесят седьмой — пусто. На семьдесят четвёртой — пусто. Ухватов сказал: «Потеряли», — и Илья сказал: «Нет», — и они не спорили, потому что спорить не было сил.

В Липну пришли на другой день, к полудню. Липна стояла в версте от линии, за ручьём, в два порядка, и в ней был праздник.

Над крайней избой на шесте висела ржавая шестерня, а во дворе гудели голоса и пахло пирогами и брагой.

— Кузовлевы, — сказала Нюта. — Я слыхала. Находины у них. Прадед ихний на железной кобыле вышел.

— На тракторе, — сказал Илья.

— Ну, я и говорю.

Их втащили во двор раньше, чем они успели спросить: на находинах земного не отпускают. Какой-то парень в красной рубахе уже кричал «Качать!» — и Ухватов, не повышая голоса, сказал: «Служба», — и парень сел.

Хозяйка, Пелагея, была женщина лет пятидесяти, худая, быстрая, с руками в муке. Её муж, внук тракториста, уже не стоял на ногах и сидел под шестернёй, обняв столб. В красном углу, под Николой, на вышитом полотенце, лежал гаечный ключ — рожковый, длинный, тёмный от масла, с выбитыми цифрами «17 × 19».