Бирка у самого пола была затёрта до гладкости: «…14». Выше — «2207», «3016», «3602». Под сводом, на верёвке, протянутой поперёк, — «3958», «3961».

Он посмотрел на свою руку. 4117. Его, если доживёт, повесят где-то там, под потолком, с краю.

— Вешать пришёл? Или так?

Голос был старый, с хрипотцой, сбоку. Илья обернулся.

Священник стоял у свечного ящика — старый, маленький, с белой бородой веником, в вязаных варежках с отрезанными пальцами. Глаза светлые, весёлые и ничего не прощающие.

— Так, — сказал Илья.

— Так тоже можно. — Священник подошёл, шаркая, поглядел на бирку и бляху. — Розыскной. С Мшанска? Ливанихин?

— Мшанского бюро.

— Я и говорю — Ливанихин. — Он вздохнул. — Была она у меня седмицу назад. Хочет бирки забрать в архив, на предмет сохранности. А я ей: у тебя, Агния Фёдоровна, в архиве и так много чего под сургучом. Пускай хоть это повисит, где люди видят. — Он перекрестился на стену. — Не дам. Это не её. Это Его.

Он кивнул в сторону, и Илья посмотрел туда.

Икона была в рост человека, в серебряном окладе, потёртом по краям, там, где трогали руками. Седой сгорбленный старик с посохом поднимал фонарь, и в бледном жёлтом круге виднелись ёлки, мох и маленькие, по колено ему, тёмные фигурки людей, которые шли к свету из тумана. Фонарь был простой, четырёхгранный, со скобой. Такой висел у Евлампия в сторожке.

У подсвечника перед иконой лежал ломоть хлеба.

— Хлеб-то зачем? — спросил он. — Это же лешему.

— Это мне на ужин, — сказал священник. — Я его тут кладу, чтоб не забыть. Старый стал. — Он поглядел на Илью из-под бровей. — А ты думал — лешему? В храме? Ну ты и светлячок.

— Простите.

— Бог простит. Он и не таких прощал. — Священник сел на лавку у стены, под бирками, сложил руки в варежках на коленях. — Садись. Валенки, гляжу, Гаврилы Сучкова. У него шов на правом кривой, все знают, а все берут.

Илья сел. Над головой тихо шуршала медь.

— Отец…

— Мелетий.

— Отец Мелетий. — Илья помолчал. — Это все — кто отработал?

— Кто отработал и пришёл. Не все приходят. Кто помер на отработке, кто забыл, кто в Город уехал, кто — наоборот, на север. А кто пришёл — вешает. Семь лет отходил, грамоту на волю получил — и сюда. Шнурок развязал — и на гвоздик. И свечку. Он вывел — Ему и отдать.

— Меня вывел Савватей Кузьмич Мохов, — сказал Илья. — За две гривны.

— Савватей — руки, — сказал отец Мелетий, не задумываясь. — А вывел — Он. Руки Его разные бывают. Бывают и в долгах.

Илья посмотрел на него. Священник смотрел на икону.

— Почему одних выводит, а других — нет? — спросил Илья.

— Это ты про кого?